Женщины Цезаря

И поэтому со мной тебе будет трудно. Если ты хоть посмотришь на другую женщину, я выцарапаю тебе глаза.

– Я не смогу смотреть на других женщин, – серьезно отозвался он, переходя от комедии к трагедии быстрее, чем актер успевает сменить маски. – На самом деле, Фульвия, может получиться так, что, когда ты узнаешь мою тайну, ты сама не захочешь смотреть на меня.

Она нисколько не смутилась. Наоборот, это ее заинтересовало. Она даже подалась вперед:

– Твою тайну?

– Мою тайну. И это действительно тайна. Я не потребую от тебя клятвы хранить ее, потому что существуют только два типа женщин: те, кто клянется, а потом все выбалтывает, и те, кто сохраняет тайну, не давая клятвы.

– Это зависит от тайны, – ответила она, чуть улыбнувшись. – Думаю, я – и та и другая. Поэтому я не буду клясться. Но, Публий Клодий, я умею быть верной. Если твоя тайна не уронит тебя в моих глазах, я сохраню ее. Я сама выбрала тебя в мужья и останусь верна тебе. Я умру за тебя.

– Не умирай за меня, Фульвия, лучше живи для меня! – крикнул мгновенно влюбившийся Клодий.

– Расскажи мне! – живо потребовала она.

– Пока я был в Сирии с моим зятем Рексом, – начал Клодий, – меня похитили арабы-скениты. Ты знаешь, кто они?

– Нет.

– Это народ из азиатской пустыни. Они захватили все, чем владели греки в Сирии до того, как Тигран переселил греков в Армению. Когда эти греки возвратились домой после падения Тиграна, то оказались разоренными, без работы, без жилья.

– Конечно, – кивнула она. – Это у тебя в характере – бороться за права обездоленных.

– В ответ на это, – с горечью продолжал Клодий, – арабы похитили меня и подвергли такому, чего не может вынести ни один римлянин. Такому позорному и нелепому наказанию, что… Если бы это стало известно, я бы не смог больше жить в Риме.

Пока Фульвия обдумывала возможные варианты Клодиева несчастья, в пристальном взгляде синих глаз одна мысль обгоняла другую.

– Что же они могли сделать? – спросила она, совершенно сбитая с толку. – Не изнасилование, не гомосексуализм, не скотоложество… Все эти вещи можно было бы понять и простить.

– Откуда ты знаешь о гомосексуализме, о скотоложестве?

– Я знаю все, Публий Клодий, – самодовольно похвасталась она.

– Нет. Ни то, ни другое, ни третье. Они меня обрезали.