Жена Хана

Они лежали, как мёртвые тела, недвижные, поблекшие, бескровные, уже не способные ожить.

(с) Шарлотта Бронте

Они готовились к похоронам. Все эти ядовитые змеи, которым теперь кишел дом. Они превратили его в склеп из венков, букетов и завешенных черным зеркал. Приготовления к поминкам напоминали мне приготовления к пиру во время Чумы. По дому бродили какие-то старухи и шептали что-то себе под нос. Так же ходил какой-то мужчина в деловом костюме с блокнотом в руках и все записывал. Когда я спросила у Зимбаги кто это, она ответила, что это оценщик нотариуса.

Он описывает имущество и его примерную стоимость.

— Что? Они еще не успели похоронить тело и уже описывают имущество?

— Да. Так принято. Если нет завещания твоего мужа, а насколько мне известно его нет, то все переходит к самому старшему члену семьи. Батыр в коме, а значит — это Цэцэг.

— А жены…они не имеют права голоса?

— Увы нет, если муж об этом не позаботился.

С кухни доносились запахи еды, слуги бегали по дому все в черных робах и черных передниках.

Даже шторы везде развесили черного цвета. Цэцэг распоряжалась как у себя дома, меня тошнило от ее голоса и наглой физиономии, поэтому я не выходила из нашей спальни. Я стояла у окна и смотрела как к дому подъезжают машины, как из них выходят люди с венками, цветами. У них скорбные лица, они одеты во все черное. Снуют репортеры, вспыхивают вспышки фотокамер. Сбежались, съехались со всех концов земли. Где они все раньше были?

Цирк, жалкий спектакль на публику с желанием, чтоб все вокруг узнали об этой лживой новости.

Ядовито светит солнце, плавит воздух, листву, путается в траве. Оно то прячется за тучи, то снова выглядывает, словно дразнит. Я смотрела вниз, тяжело дыша, слыша собственное дыхание и сжимая пальцы. Они собрались его хоронить? Я им устрою веселые похороны. Развернулась на каблуках, подошла к шкафу и вытащила все вещи, швырнула на постель, ища взглядом то самое…то, в котором выходила за него замуж по-настоящему. Белое, покрытое камнями и цветами. Стянула с себя одежду и с каким-то истерическим упоением надела подвенечный наряд. Вспомнила, как сидела в этом наряде за столом и ненавидела каждый шов, каждую складку, считала эту одежду траурной и желала смерти своему мужу. Кажется, это было не со мной, а в какой-то другой жизни. Теперь я все это видела по-другому. Уже тогда он хотел угодить мне, стол был накрыт моими любимыми блюдами, а сам Хан ждал, когда я первая начну есть.