Земля Сияющей Власти

Поищи, может, найдешь?

Он отлично понимал по-русски – по глазам было видно, однако замотал головой, дескать, не понимаю.

– Мы – казаки, брат, добровольцы, – пустился в фантазии Арчеладзе. – Дрались за Сербию против усташей и мусульман. Но завтра нам уезжать на родину. Вернее, товарищ мой уезжает, а я еще остаюсь. Помоги отметить это дело.

– Почему вас было так мало? – У хозяина прорезался талант к русскому языку и недовольство в голосе. – Вы обещали привести сюда казачьи сотни и полки… Так где же они, казак?

– Прости, брат, так уж вышло, – повинился он.

Корчмарь соскочил со своего стула, однако и на ногах ничуть не возвысился над прилавком, с минуту сопел, пересиливая недовольство, затем сказал в сторону:

– Добро… Иди за стол, я сам все принесу, через четверть часа… А деньги у тебя какие?

У Арчеладзе вообще в карманах не оказалось денег, однако пехотинец сказал по дороге к корчме, что у него есть доллары.

Через четверть часа он явился к столу с огромным деревянным подносом, снаряженным в точности по заказу и обильно. Мясо еще скворчало в глубокой сковороде, издавая пряный запах, килограммовые кисти сияющего винограда свешивались, как на полотнах художников эпохи Возрождения.

– Когда не было экономической блокады, я мог накрывать столы и побогаче, – похвастался корчмарь.

– Да, брат, с этими янки мы еще пожуем сухого хлебушка, – весело сказал Арчеладзе. – Ничего, будет и на нашей улице праздник!

Подполковнику было приказано не открывать рта, и он послушно помалкивал.

– Братишка! – Арчеладзе поймал уходящего корчмаря. – У тебя найдется место, где прикорнуть до утра? Куда мы пойдем на ночь глядя?

– Найдется, – засопел тот и засеменил к стойке.

Пьяные посетители в дальнем углу корчмы пили вино из кружек и тупо таращились в их сторону, однако Арчеладзе решил не обращать внимания на эти косые взгляды – не очень-то тут привечали русских братьев…"

"Жалко было, не поговорить всласть за хорошим столом и вином. Приходилось шептаться по-английски, делая вид, что заняты пищей. Сейчас ни о чем не хотелось думать, тем более о своей судьбе.