Запрещенные слова. Том первый

Отвечаю, что ему определенно стоит снова вернуться к фотографии — когда-то он из дома не выходил без своей любимой, морально устаревшей, но еще очень на ходу зеркальной «старушки».

Хочу спрятать телефон в карман, но торможу.

Потому что пальцы все равно тянутся к переписке с Шершнем. Или с Дубровским.

Господи, мне так не хватает наших вечерних разговоров о книгах и обо всем на свете, что натурально ломает. Я как будто потеряла… родственную душу. Потому что ему, красавчику Дубровскому с девушкой (вероятно) в анамнезе, взять и написать что-то в духе: «Ну и как тебе новый фильм Бёртона?» просто физически не могу.

Собираюсь с силами и все-таки прячу телефон в карман, но это все равно ненадолго. Потому когда до моего дома остается папа кварталов, он вибрирует. На экране — входящее сообщение от Резника.

Но это совершенно точно не по работе.

Потрошитель: Если ты успокоилась — давай поговорим. Свободна сегодня?

Потрошитель: Сбегать у меня из-под носа как-то по-детски, не находишь?

Значит, мне не показалось, что на крыльце за моей спиной стоял все-таки он.

Я несколько раз перечитываю короткие строчки, пытаясь уловить скрытый подтекст. Он всерьез думает, что после его «шлюха» и «сука» я побегу на свидание по первому щелчку пальцев буквально… в восьмом часу вечера? Ну что сказать — проблем с самооценкой у Резника точно никогда не было.

Прикидываю в голове пару вариантов. Он короткого «иди нахуй» до более красивого: «Идите нахуй, Владимир Эдуардович!». Но обида обидой, а он все-таки мой начальник — и лучшее живое напоминание, почему нельзя поддаваться импульсам и как важно всегда — ВСЕГДА! — отделять работу от личного. Поэтому, сделав глубокий вдох, пишу ему очень сухо и сдержано:

Я: Владимир Эдуардович, я действительно очень устала.

Получается немного длиннее, чем уместно, но, подумав, не нахожу повода стереть хоть бы слово. Надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы поставить еще одну точку.