Записки провинциальных сыщиков

Объяснить же, почему я так поступила с больным, не могу. Действую по внутреннему голосу.

– А при чем тут новолуние, кладбище и прочее? – спросил я.

– И объяснить не могу, и рассказать трудно. Пожалуй, ничего не выйдет. – Подумав, она проникновенно сказала: – Новолуние – новый свет, новая жизнь. Заброшенное кладбище – покинутая смерть. Белый молодой голубь – знак чистой здоровой жизни. Отрывание головки голубю – жертва за больного. Знак креста на лбу невинной кровью – искупление… Не поймете меня, дорогой мой, – закончила Целинова.

Я просил ее позвать священника Гусева и Полтавцева. Пришел священник. Тщедушный, маленький, с обгрызенной седой косичкой. Испитое, сморщенное лицо, слезящиеся, бесцветные глаза, весь какой-то потертый, заношенный. Дребезжащим тенорком ответил на вопросы:

– За что меня судить – недоумеваю. Молюсь о болящих, читаю по покойникам – так и живу. Ольга Петровна – моя благодетельница. Она прощает мои слабости, дает мне угол, кормлюсь при ней. Лишен прихода за слабость.

Полтавцев, тот самый, кто не хотел впустить меня в дом, медлительно лениво показал:

– Служу у Ольги Петровны больше двадцати пяти лет.

Так как Гунькова установила, что убыток она понесла в 280 рублей, то я направил дознание мировому судье – мошенничество на сумму менее трехсот рублей и незаконное врачевание. Дело слушалось у нахичеванскаго судьи Скуба – очень обходительного и разумного человека. В канцелярии в день суда застал судью и защитника Целиновой – местного популярного адвоката. Разговор, видно, шел о деле Целиновой.