Заноза

Не плакать! Не плакать! Не плакать!

Я чувствую, как дрожит моя нижняя губа, которую Ваня всасывает и прикусывает. Как слабеют ноги и колотится сердце. Нечеловеческими усилиями беру себя в руки. Позже, когда он уедет, а я доберусь до дома, буду переживать наше расставание, но сейчас нужно держать лицо. И впервые в жизни мне трудно это сделать.

– Ась, – отрываясь от меня, шепчет Ваня, – если ты проявишь свои чувства, никто тебя за это не осудит.

– Все нормально, – отвечаю как можно бодрее и даже улыбаюсь.

– Ты потрясающая, Ась, – с улыбкой отвечает он. – И я уже чертовски сильно скучаю.

Ваня бросает взгляд на очередь на посадку, в которой осталось всего человек пять, и поворачивается ко мне.

– Я напишу после приземления.

– Уж будь добр.

– Береги себя, Заноза. И пиши мне в любое время.

– Специально буду писать из ночных клубов, не давая тебе спать.

Ваня крепко сжимает челюсти, но потом все же кивает.

– Даже из ночных клубов пиши.

С моих губ рвутся три слова, которые щекочут кончик языка, но я прикусываю его, а потом это делает Ваня.

Вот и все. Короткое приключение с Иваном Богомоловым подошло к концу.

Через пару дней я обязательно буду в порядке. Приду в себя, вернусь к нормальному ритму жизни, все встанет на свои места. А сегодня, вернувшись домой, я позволяю себе немного меланхолии. По дороге из аэропорта Ира пыталась выяснить мое ви́дение их гендерной вечеринки, вовлечь меня в беседу, но я отделалась коротким «Я подумаю и свяжусь с вами завтра». Нужно ли говорить, что до этих выходных у меня был с десяток идей, как все провернуть, как закатить самую крутую гендерную вечеринку в городе? А теперь я не могу дарить радость и счастье, потому что два этих чувства поднялись на борт самолета европейских авиалиний высоко в небо и улетели в Гаагу.

Вечером звонит папа, а я смотрю на телефон, как будто он способен взорваться и разнести к чертям весь мой дом, и не беру трубку. Почти сразу отец присылает сообщение:

«Если ты сейчас не ответишь, я найду тебя и приеду лично».