Зайка на шпильках и серый волк

Именно так я смотрю на Васю, когда он очередную глупость учудит.

– Ну, вы?.. – я часто заморгала, силясь обвинить, но ничего изобличающего на ум не приходило. Ну домой меня принес, ну раздел, спать уложил, сейчас вот накормить пытается. – Вы зверушку убили, – ткнула вилкой в воздух, – жестокое обращение с животными. Сейчас за это наказывают, – я нравоучительно качала головой.

– Это была охота, Ирина, – да простит меня совесть и разум, но как он сказал: “Ир-р-рина”, с таким вибрирующим придыханием, что сразу в жар бросило.

 – Охота на собственной земле.

– Ах, да. Частная территория, – я притихла, принюхиваясь к аромату тушеного мяса.

Есть очень хотелось, но я себе не разрешала, мало ли, что там в соусе спрятано, яд какой или афродизиак! И я сама захочу того крепкого потомства, о котором рассказывал громила, а у меня… в общем, зря я ноги вчера не побрила.

– А меня будут искать, – я донесла с явной угрозой. – Знаете, у меня подруга какая?!

– Какая?

– Да никакая, – я отмахнулась и всхлипнула, – косметолог она.

Может вам маски по скидке делать, хотите? – Кьёрн молчал. Что за имя-то такое странное?! У меня бабуля так чихает, когда челюсть придерживает, чтоб не выскочила. – Я домой хочу, меня там ждут, – принялась давить на жалость, но тут в очередной раз я вспомнила о своем маленьком гномике Васе и заплакала по-настоящему. – Вася – сын мой, он же сиротой останется, – мужчина убрал сковородку с огня, отложил лопатку, которой переворачивал оладья, и приблизился.  – А муж… – вспоминала о Михалевском, который вряд ли примет участие в воспитании собственного ребенка, если я не вернусь.

– А что муж? – спросил громила с угрозой.

– Объелся груш! – я эмоционально фыркнула.

– Ты с ним живешь? – продолжал рокотать маньяк в фартуке.

– Еще чего!

– Любишь?

– Да боже упаси! – продолжала фыркать.

– Это хорошо. Хорошо, что ты не любишь Михалевского Владимира Егоровича. В паспорте прочел, – пояснил Кьерн.

Я подняла заплаканные глаза на мужчину, стерла слезы рукавом его же рубашки и тут же зарыдала – со всхлипами и иканием, и невнятным бормотанием о сыне.

– А ты что плачешь? – широкая ладонь нежно погладила мою голову.

И голос у маньяка ласковый стал.

– Я же сына никогда больше не увижу, – выговорила не с первого раза.

Громила многозначительно хмыкнул, подхватил меня со стула и сжал в объятиях, усаживаясь.

– Нужно поесть, – выхватив вилку из моих рук, зачерпнул рис. – Открывай рот.