Всё самое плохое о моей сестре

На самом деле они плохо поступали с Марти, они называли ее этим глупым прозвищем, — сказала Мелисса, заглядывая из-за двери."

"Я с удивлением уставилась на сестру.

— Хватит, Мелисса. Возвращайся вниз, — сказал папа.

— Но пап, это правда. Марти не виновата. Они все настроены против нее. Я предложила ей помочь, но она не захотела, — сказала Мелисса. Она правда казалась расстроенной, будто вот-вот собиралась заплакать. Как и я.

— Мелисса. Пожалуйста. Иди вниз, — сказал папа.

Мелисса повиновалась.

— Пап, ты правда-правда сердишься на меня? — прошептала я.

— Да, сержусь, — ответил папа.

Я попыталась натянуть на голову Уилму, но он стащил ее с меня.

— Так вот, прекрати свои детские штучки — я знаю, ты просто пытаешься меня умаслить, — сказал он. — Пора тебе немного повзрослеть. Хорошо. Я прекрасно понимаю твои чувства, когда ты решила, что должна дать отпор этим девочкам. Это те самые Кэйти и Ингрид?

— Да. И Элайша.

— А, это та толстая девочка, которой мама сшила платье? Честно говоря, мне не кажется, что эта бедная малютка могла бы выступить хоть против кого-нибудь.

Я помотала головой.

— Давай-давай, скажи. Я должен знать, — папа помолчал. — Это было грубое слово? Тогда скажи по буквам.

— С-И-Н-Ю-Х-А.

Папа даже сморщился.

— Синюха? — повторил он недоверчиво. — О господи! Ушам не верю! Это даже не грубое слово!

— Зато они всегда грубы со мной, — сказала я. — Ладно, так было раньше. Но теперь уже больше не будут.

— Но мне все равно, как они тебя называли — синюхой, осой, шмелем, — папа фыркнул, будто возвращался обратно в моего папу и вот-вот мог бы рассмеяться.

Я улыбнулась ему с надеждой, но он в ответ нахмурился:

— Я сказал, что в этом нет ничего смешного. Ты могла серьезно поранить этих девочек.

— Пап, это были всего лишь яйца.

— Яйца могли попасть им в глаза, или кусочек скорлупы мог их порезать. Неизвестно, какое ранение ты могла нанести. Это ужасно, отвратительно. Мама говорит, что эти девочки были страшно расстроены.

— Извини, я сожалею, — промямлила я, потому что очень-очень-очень сожалела, что папа так рассердился.

— Так-то лучше, — сказал он.

— А теперь можно мне спуститься вниз?

— Нет, пока нельзя.