Всерьез (ЛП)

Протянув руку, я сдвигаю галстук ему на лоб, и он выныривает, моргая мокрыми ресницами.

А первое, что говорит до сих пор сиплым от криков голосом: «Ох, Тоби, ты плакал».

Я уж об этом успел забыть, практически, а теперь вытираю лицо сгибом локтя и чувствую себя дебильно. Ну кто вообще заливается слезами, когда хлещет другого человека плеткой?

Лори осторожно приподнимается, переворачивается на бок и прижимает меня к своей груди. Я уже собираюсь запротестовать, что все и так хорошо, и он не обязан тут заботиться, но стоит его рукам сомкнуться у меня за спиной, и я тут же пытаюсь, можно сказать, влезть ему под кожу.

— Милый, — шепчет он. — Милый мой.

Он раз сто, наверное, называет меня милым и держит крепко-крепко, и я чуть было не начинаю реветь еще раз, но, слава богу, сдерживаюсь.

— Просто все было… так хорошо. — Объяснения получше я родить не смог.

Но оно и не важно. Знаю, что он и так поймет.

Остаток отпуска пролетает как-то незаметно, и мы ничем особо не занимаемся, кроме того, что проводим время вместе, но в этом нет ничего страшного.

В последнее воскресенье — накануне первого дня моей работы и возвращения Лори на свою — он говорит, что у него есть для меня сюрприз. Да, пожалуй, за прошедшие пару недель он меня прилично так набаловал любовью, но мы оба — и я, и Лори — это заслужили.

Воскресенье выдалось таким кристально ясным, почти до рези в глазах, когда кажется, что зима разбивается, будто скорлупа у яйца, и кругом разливается весна.

Мы едем на метро до Южного Кенсингтона, а Лори до сих пор не признается, куда он меня ведет, но при этом едва ли не лопается от энтузиазма, как ребенок, так что я не возражаю.

В итоге оказывается, что он привез меня в Аптекарский сад Челси, который не входил в число любимых мест деда, но, возможно, его стоило внести, потому что, как я узнаю, это старейший ботанический сад Лондона, созданный давным-давно для учеников аптекарей.

Зимой он закрыт все дни, кроме особых случаев, и сегодня как раз один из них.