Я умер вчера

Так оно же личное, у меня муж, дом, у меня престарелый отец, которого я навещаю преступно редко, у меня есть, между прочим, друзья, с которыми я почти не вижусь из-за своей вечной занятости и которые на меня обижаются, у меня книги, наконец, которые я пишу. И если у меня вдруг образуется несколько свободных часов, то я уж как-нибудь найду, на что их употребить. Вы считаете, что я не права? Мне нужно было остановиться и выслушать эту женщину?

– Что вы, Татьяна Григорьевна, – торопливо откликнулся главред, – вы никому ничего не должны.

– Значит, так, друг мой. Я с самого начала, если помните, была против того, чтобы вы писали на обложке о том, что я следователь. Но вы настаивали, вы уверяли меня, что это сформирует отношение к моим книгам как к достоверному материалу, и я по неопытности пошла у вас на поводу. Теперь я об этом сожалею. Вам удалось меня уговорить, и это было неправильно.

– Помилуйте, Татьяна Григорьевна, – главред прижал обе руки к сердцу, – будем немы, как рыбы.

– И ездить к вам я тоже больше не буду. Сами видите, это небезопасно. Буду присылать свою родственницу или мужа.

– Да не нужно, – замахал руками главред, – я сам к вам ездить буду, вы только пишите, а уж забрать рукопись и отдать деньги – это будут мои проблемы.

– Ну спасибо, – улыбнулась Татьяна.

Через несколько дней она позвонила и звенящим от ярости голосом сообщила, что очередная желающая пообщаться дамочка подкараулила ее у здания ГУВД на Литейном проспекте.

– Еще раз предупреждаю вас, если вы не смените текст на обложке, мы поссоримся. И не присылайте ко мне журналистов, больше не будет ни одного интервью.

Главред видел, что Татьяна не шутит. И с тех пор все в издательстве, от генерального директора до водителя-экспедитора, твердо знали три заветных слова: писательница Татьяна Томилина. За рамки этих трех заветных слов выходить было категорически запрещено.