Все лгут

Мария ставит на колоду очередное полено и, высоко взмахнув топором, опускает его. Удар выходит идеальный – полено раскалывается надвое и его половинки падают на схваченную инеем траву.

– Привет, – подаю я голос.

Она поднимает глаза.

– И тебе привет.

– С тобой, видать, нужно держать ухо востро, – киваю я на топор в ее руках.

Мария смеется. Наклоняется, чтобы положить на землю топор. Потом собирает чурки и складывает в корзину, чтобы затем без всякой спешки шагнуть мне навстречу.

Она широко и как-то выжидательно улыбается.

– Перекусишь? – спрашивает она.

– С удовольствием.

Мы входим в дом. Мария скидывает деревянные сабо и вносит корзину с дровами в кухню. В старой дровяной плите потрескивает огонь, и в воздухе вьется дымок.

Мария бросает взгляд на кухонные часы.

– Скоро вечер. Как насчет бокала вина?

– Я за рулем.

– Ты ведь можешь побыть здесь.

Я пожимаю плечами, прекрасно сознавая, что именно так и поступлю, и усаживаюсь за кухонный стол."

"Мария достает два бокала, вытаскивает из холодильника бутылку белого вина и выкладывает в керамическую чашу оливки.

– Нам нужно поговорить, – объявляю я, встретившись с ней взглядом.

Через час за окнами дома уже опустилась тьма. Дрова в плите давно прогорели, а на столе стоят пустые бокалы из-под вина.

Лицо Марии распухло и покраснело от слез, руками она обхватила себя за плечи.

– Почему же она не вернулась, когда Самира схватили? – шепчет Мария.

Я пересказываю ей слова Ясмин, объясняя, что Мухаммед решил дождаться решения суда.

– А после его смерти?

– Об этом ты сможешь спросить ее сама, когда она приедет, – отвечаю я.

Мария глядит в темноту.

– Я не смогу с ней встретиться.

– Конечно, сможешь.

Она изо всех сил трясет головой.

– Никогда.

Мне понятна ее реакция. Неудивительно, что в смерти Самира она обвиняет Ясмин.

– Она и представить себе не могла, – говорю я. – Она была юной и наивной, испытывала чудовищное давление. Самир не должен был поступать так, как он поступил.

Мария смеется. Это короткий, безрадостный смех, и у меня вдруг возникает чувство, что смеется она над моей тупостью.

– У тебя нет детей, Гуннар.

– Верно. Ты же знаешь.

– Прости, – тут же одергивает себя она. – Я не это хотела сказать. Просто мне кажется, когда у тебя нет детей, тебе сложно понять, на что готов пойти родитель ради своего ребенка.