Воровская правда

Он старался быть толковым смотрящим и, пользуясь негласным покровительством Беспалого, налаживал каналы на волю, по которым в зону должен был поступать грев. В лагерях, где он чалился, всегда создавался крепкий общак, а зона считалась правильной. В среде зэков он получил репутацию справедливого смотрящего, который может не только поддержать братву, но и распутать самый сложный клубок противоречий. Орех никогда ни на кого не повышал голос и был неким гарантом мира и покоя в зоне. Однако он умел так насесть на мужичков, что те из кожи вон лезли, чтобы выдать повышенную норму.

Орех поддерживал отрицал, его стараниями в ШИЗО шел дополнительный грев, и никто даже не мог предположить, что каждый воровской сход, куда он являлся, был засвечен и через несколько дней содержание разговоров блатных ложилось на стол Александру Беспалому.

Орех рос, и его авторитет в среде положенцев и законных все более укреплялся. Когда же он сумел организовать общак в четырех зонах Магаданской области, считавшихся «красными», то быстро отыскались законные, которые согласились дать ему рекомендацию на коронование.

Никто даже не смел подумать, что выбор нового законного — это тонко спланированная акция ФСБ.

Орех не боялся проверок — единственный человек, знавший всю его подноготную, был Александр Беспалый.

Тюрьму и лагерь Орех давно не воспринимал как наказание. Неволя для него была частью тех обязанностей, которые он взвалил на себя, надев корону законного. Да и пребывание в колонии для него давно стало образом жизни.

Он с улыбкой смотрел на первоходчиков, для кого зона была неким воплощением страшных сказок о преисподней. Кому, как не ему, вору в законе, было доподлинно известно, что в местах заключения жизнь не только не теряет смысла, а может быть, наоборот, приобретает доподлинные оттенки и остроту, о чем захарчеванный фраер может только смутно догадываться. Сам он практически не испытывал никаких ограничений в свободе, а по его желанию и за веселый хруст новеньких купюр в зону даже приводили баб.

Ореху нравилось его нынешнее положение, он тащился от него, как подросток от первой выкуренной папиросы. А если добавить к этому, что он был «слугой двух господ» — воровского закона и уголовного кодекса, то это делало его пребывание в колонии еще более пикантным, от чего сладко кружилась его голова. Ему нравилось ходить по краю пропасти — нечто подобное ощущает канатоходец, скользя над бездной с шестом в руках.