Воин-Врач II

За долгую жизнь довелось повидать и наслушаться всякого, но когда молодая красавица рычит сквозь зубы такие слова — как-то не по себе, честно скажу. Даже Всеслав удивился, хоть и не терминологии. Он-то и пояснил логично, что детство в гарнизоне-детинце не исключало знакомства с активной лексикой. И что в этом времени многие вещи просто и привычно называли своими именами. И если баба ведёт себя так — то и звать её по-другому смысла нет. Память его, открытая передо мной, это лишь подтвердила. Это в европах в толерантном будущем незаконнорожденных называли красиво, бастардами и байстрюками.

На третьем прилёте принцессы об стол произошёл конфуз. Белокурые локоны черниговской фрау остались в руке русской княгини, что замерла, прервав от неожиданности косметологические процедуры. Под париком у немки оказались свои жидкие прядки серо-мышиного цвета, явно грязного и сального вида.

На лице Дарёнки хищную воинственность сменила растерянность, какая-то даже чуть детская.

— Это чего? — голос её прозвучал с удивлением и некоторой обидой. А я вспомнил, где видел похожую ситуацию. В старом хорошем фильме. Где Надюха, точно также, будучи в своём праве, вырвала шиньон Раисе Захаровне.

— Брось гадость. Вшей ещё нахватаешь, — отозвался князь, медленно приходя в себя.

Жена отшвырнула фальшивую причёску мгновенно, а ладонью потрясла брезгливо, как кошка лапой, и вытерла её об оставшийся бархат на плече гостьи.

— Дара! Встань рядом, — к Чародею будто вернулось понимание, а с ним и контроль над ситуацией. Голос звучал глухо, но твёрдо. Жена плавно и грациозно обошла стол, став за князем слева и сложив руки ему на плечо. Наверняка с милым выражением лица пай-девочки, это она отлично умела. А Всеслав не удержался и продолжил:

— А то набежит ещё охрана тёткина, придётся тебе и их мордами по́ столу возить.

За спинами вошедших раздался сдавленный хрипло-каркающий смех. Ну конечно, старый нетопырь не простил бы себе, пропусти он такое веселье. Чародей же тем самым ровным и спокойным тоном говорил дальше, переведя взгляд с крупно дрожавшей немки на патриарха:

— Доброго вечера, отче. Рад тебе несказанно, очень ко времени привёл тебя Господь в дом мой.