Вне зоны доступа

— А… Так я могу пройти?

Черт! Черт! Черт! Ну, я и придурок… Спешно отступив, так, что едва не свалился с подножки, я пропустил Астафьева к выходу. Он схватил новый ящик, упакованный в чехол штатив и вновь забрался в салон. В четыре руки мы погрузили все мое барахло. Удивительно, но эта суета никак не мешала Стоцкой дрыхнуть. И снова я на неё уставился.

— Понравилась? — спросил Астафьев, видя мой интерес. Светка фыркнула и повалилась на сиденье — лицом к спящей женщине. Я уселся рядом.

— Это — дочка моя. Янка… Ну и горазда спать.

Умаялась, бедная.

Ага. Знаю я, как она умаялась, — подумал я первым делом, после того, как отошел от последних слов Астафьева. То есть как это дочка? Какого черта? Почему во всей этой дыре не нашлось другого гребаного проводника? Меньше всего мне сейчас было нужно общество этой женщины. Женщины, жизнь которой я по ошибке разрушил. Я и без этого места себе не находил, захлебывался виной, лез на стены. На чертовы запекшиеся песчаные стены своего карцера. О, там у меня было время подумать… Триста тридцать три дня, в течение которых я по полочкам раскладывал всю свою жизнь в попытке разобраться, за что мне дан этот ад.

За какие грехи? Взвешивая свои шансы выжить. Не думая о том, что меня ждет впереди. А целиком и полностью погрузившись в прошлое.

Не дождавшись от меня комментариев, Астафьев коротко кивнул, с легкостью, удивительной для его мощного тела, спрыгнул с подножки и так же резво оббежав наш УАЗик, устроился на месте водителя.

— Сейчас дорога будет ничего. А потом часа два потрясет.

По весне речка вышла из берегов и смыла, к чертям, асфальт, — бросил Валентин Петрович, перед тем как завести мотор. Я кивнул, отвел взгляд и встретился с синими, как лазурь, глазами доктора Стоцкой.

— Какого хрена? — первым делом спросила она, резко вскакивая со своего места и выглядывая в окно. Как будто и впрямь опасалась, что я мог похитить её спящую."

"— Хотел бы я знать ответ на этот вопрос, — фыркнул я и отвернулся.

Глава 5

Мой проводник не врал, когда сказал, что дорогу смыло.

Точнее не так… Дорога была. Ее серо-черная побитая непогодой лента вилась среди двух живописных равнин, сплошь устланных желтым ковром незнакомых мне раньше цветов. Но на ней было столько ям и колдобин, что людям было проще ехать по обочине, уже раскатанной, утрамбованной и как будто запекшейся на еще ласковом июньском солнце земле.

— Это — очиток живучий.

— Что, простите? — переспросил я и едва не свалился со своего места, когда нас опять тряхнуло.