Ветреный

К счастью, она сидит неплотно к столу и есть поле для маневра, я кладу ладони на ее крутые бедра, обхватывая, и начинаю собирать ткань платья, оголяя ее. Ангел вцепляется злой хваткой в мои пальцы и останавливает. Вернее, я останавливаюсь сам и ловлю ее пылающий недобрым взгляд. Он ей чертовски идет. Живая эмоция! А не болото смирения перед уродом-мужем, от которого мне так тошно, что хочется лезть на стенку.

Да я лучше сорву с нее это платье, чем увижу его вновь! Пусть злится и ненавидит меня, но не сидит послушной куклой.

— Ник, не надо.

— Твое любимое сочетание слов. “Ник” и “Не надо”, — я усмехаюсь и вновь нажимаю, проскальзывая по ее бедрам еще на пару сантиметров. — Это насилие? Мне нужно уточнить границы.

Я завожу большие пальцы под ткань и чувствую, как она нервно вздрагивает. Ловлю ее рывок наверх и заставляю остаться на стуле, а потом сдвигаю платье еще выше, добираясь до кружевной резинки чулков.

— Уже насилие или еще нет? — с трудом отрываю взгляд от соблазнительных ножек и смотрю в ее глаза, в них столько эмоций, что это как головоломка, которую мне не решить, тем более со стояком. — Если ты не готова уходить от него, значит хочешь записать меня в любовники. Так? Просто секс?

Она ищет воздух, чтобы ответить. В ней борется возмущение и желание, а с таким коктейлем в крови слова чертовски трудно даются. Зато у меня появляется время, и больной раж ведет меня дальше.

Пощечина.

Естественно.

Ангел отвешивает мне хлескую пощечину, которая растекается по моей щеке насмешкой. Мне реально смешно, но я сглатываю усмешку и жестко обхватываю ее за ноги, стаскиваю к себе на пол и обнимаю за талию, прижимая к себе. Она бьется, поймав слепой азарт сопротивления, хотя я уже ничего не делаю, просто держу ее и жду, когда успокоится.

На хуй! Она нужна мне. Вся. Целиком.

И я заберу ее.

— Что ты делаешь? — она слабеет и упирается мне в грудь кулачками уже без всякого усилия.