Верная

В конце концов, мы же не зря сошлись на том, что нельзя так себя терять! Но, чёрт возьми, любил ли по-настоящему тот, кто придумал эти правила? Сейчас вообще кто-нибудь способен на настоящее чувство? Когда любовь неудобна, когда она не только не сулит каких-либо выгод, но и требует от тебя немалых жертв. Не уверен. Лично я так любить не умел. А потом она меня научила.

– Женька…

– Ш-ш-ш… Помолчи.

– Не командуй.

– Хочу – и буду. Замри… – едва касаясь пальцами, она ведёт дорожку по моей груди. Повторяет узор языком.

Ощупывает подушечками пальцев дуги рёбер. Прикусывает трапецию. – Ты не позволял мне себя касаться.

– Правда? Я был таким дураком… – откидываюсь затылком на стену.

– Не специально, – шепчет она. – Просто у нас каждый раз всё так быстро происходило, что я не успевала удовлетворить свой интерес.

– Я даже не знал, что он был, Жень… Я долгое время вообще не понимал, почему ты позволяешь так с тобой обращаться.

Женька обхватывает мой член ладонью и поднимает глаза:

– Потому что на тот момент для меня это был единственный способ быть с тобой.

Воздух с шипением покидает мои лёгкие. И снова я откидываюсь на стену, попутно несколько раз хорошенько к ней приложившись затылком. Господи, чем я это заслужил? Вопрос, который в негативном ключе я задавал тысячи, нет – миллионы раз, сидя невиновный в клетке. Вопрос, который теперь наполнился совершенно другими смыслами.

Боже, чем я заслужил эту женщину? Везучий же я сукин сын!

Женька обхватывает ладонями мою голову и, заставив оторваться от стенки, подталкивает к кровати.

Ноги касаются мягкого матраса. Я приземляюсь на задницу, откидываюсь на локтях. Мне, пожалуй, впервой смотреть на неё вот так. Снизу вверх. Но это ничего… Она с таким благоговением сверху смотрит, что меня такая расстановка сил совсем не напрягает. Но для порядка, чтобы Женька так уж сильно не задавалась, я всё равно вызывающе выпячиваю подбородок. Член стоит в полной боевой, заряженный дальше некуда. Женька отходит на шаг, не отрывая от меня голодных глаз. Проворным движением языка проходится по губам. И меня в бараний рог скручивает желанием показать ей, на что её язык годен, но… Нет. Это Женькин бенефис. Действуй, моя хорошая, так, как считаешь нужным. Я смогу выдержать всё, что ты захочешь мне дать. Так опрометчиво думаю я… А Воскресенская, видно вдоволь налюбовавшись, вновь забирается на меня сверху. Я сдвигаюсь к изголовью, чтобы было удобней.