Вдова его величества

– Крысюки… ее… забрали, – прохрипела Эйна, цепляясь за руку. – Я просто не стала мешать… просто… я не хотела, чтобы ты страдал, когда ее не станет… я…

– Я не буду страдать, – Кайден отпустил ее горло. – Ты ведь знаешь, где она?

Молчание.

– Знаешь. Кто сказал? Старуха?

– Она… велела мне не мешать. Я и не буду.

– Не будешь, – Кайден провел ладонью по волосам, мягким, что пух. – Конечно, не будешь. Ты мне поможешь…

Эйна всегда была упряма. И когда Кайден поднял корону, лишь поджала губы. Нахмурилась.

– Отца и вправду не стало, – сказал он.

А она тяжела. Почти неподъемна. И золотые рога сияют ярко, ярче, чем негасимое пламя в камине, ярче, чем глаза Эйны, что следит за каждым его движением.

– И здесь нужен кто-то, кто последит за порядком…

Венец лег на макушку Эйны, и она застонала.

– Теперь ты мне скажешь?

По лицу побежали струйки крови, а Эйна разжала губы:

– Дворец. Она вернулась к своему королю…

– Неправда, – Кайден провел по лбу сестры, размазывая кровь, и та легла причудливым узором. – И вовсе он не король…

Он развернулся, оставив Эйну с ее короной, залой, пиром и котлом, в котором варились тени любой еды, что только существовала в верхнем мире.

Он желал жить по-настоящему. И вернуть свою королеву.

– Однажды… ты придешь, – Эйна стояла, обеими руками удерживая венец, пытаясь справиться с тяжестью его и с той болью, что причиняли оленьи рога, пробившие плоть.

– Возможно, – согласился Кайден. – И принесу тебе пыльцы. Если, конечно, ты не решишься попробовать другой способ.

– Какой?

– Скоро полная луна. Выгляни наружу. Быть может, и тебе захочется станцевать?

Неприличные слова были ответом.

– А пока я возьму кое-что… из сокровищницы…

В которую давно уже никто не заходил, и груды золота покрылись пылью, а драгоценные камни погасли от тоски. Но Кайдену нужны были не они. Он шел по пыли и золоту, оставляя следы, что затягивались быстрее ран плоти. Он поклонился древним королям, чьи фигуры еще дышали силой, и, остановившись перед первой, протянул руку.

– Не сейчас, – Кайден набросил на камень шкуру драугра. Подумалось, что неплохо было бы оказаться у дома.

Там хотя бы одежда есть. Для начала ему хватит и одежды.

Глава 42

Джон изменился.

Или… он всегда был таким? А Катарина просто нарисовала в воображении своем человека мягкого, почти робкого, определенно не лишенного доброты и сочувствия? Пожалуй, что так.