Вдова его величества

Катарина хочет просто уснуть и спать, без снов и откровенных разговоров, без воспоминаний. Но все же…

– Зачем? – она задает вопрос, которого от нее ждут, как и подобает послушной дочери.

И сердце сжимается.

Нет, Катарина не настолько наивна, чтобы полагать, будто отец сделал это из любви к ней. Что он вообще способен кого-то любить, ведь даже к себе он был строг. Но вдруг…

– Ты была симпатична мальчишке. А мне он не доверял. Он и сейчас не сказать чтобы доверяет, что правильно. Это во-первых. А во-вторых, разве мог я допустить, чтобы возвысились Эббероты? Дункан – напыщенный индюк, решивший, что ухватил удачу за хвост… его дочурка крутила задом, вот уж у кого ни совести, ни стеснения… не то что у некоторых.

– Венец, да?

– Рассказала? Не верь нелюдям.

– И людям тоже.

– И людям, – согласился отец. Он шел, слегка прихрамывая на левую ногу, и теперь эта хромота была особенно заметна. – Правильно. Никому не верь. Детям тоже… я так надеялся, что если не вышло с отцом, то у тебя хватит сил хотя бы сына удержать.

"– Вправду надеялся? – во сне позволительно быть дерзкой. И Катарина прибавляет шаг, то ли догоняя отца, то ли пытаясь обогнать его. – Или просто держал рядом, используя его чувство благодарности? А когда она стала иссякать, подсунул младшенькую… удачная сделка, верно? Что еще предложил? Венец?

Отец улыбнулся.

– Или нет, скорее, ты о нем промолчал, оставил про запас, ведь мало ли как оно в будущем повернется…

Слегка наклоненная голова.

Седая. А ведь он не так уж и молод. Он старше Генриха, и пусть выглядит сильным, может статься, что и он покинет этот мир. Что тогда Катарина ощутит? Печаль? Или облегчение?

– Уходи, – попросила она. – Уходи и дай мне наконец свободу…

– Свобода – это еще и ответственность, – сказал отец. – А ты к ней не готова. Ты глупая девочка, которой кажется, что нет ничего страшнее жизни во дворце. Знаешь, сколькие бы над тобой посмеялись? А сколькие с радостью готовы были бы поменяться? В этом мире, Катарина, люди умирают.

– Знаю. Случалось… видеть.

Отец поморщился и, словно извиняясь, произнес:

– Я говорил Генриху, что ты слишком чувствительна, чтобы принимать участие в подобных забавах. Но сама знаешь, порой он бывал слишком упрям.

– Уходи.

– Хорошо, – отец отступил в туман. – Я уйду. Но я вернусь, когда ты станешь мне нужна. Возможно, тебе и вправду стоит немного побыть одной. Женщинам, я слышал, это нужно.