Вдова его величества

Ее воображение рисовало одну картину за другой, вот только все они были слишком уж фантастичны, чтобы поверить. И незаметно для себя самой Катарина уснула.

Она знала, что спит, но и во сне продолжала мечтать, пока кто-то не сказал:

– Дура. Ты могла бы получить все.

Отец. Он снова в черном. Он любит черный цвет, и кто-то полагает, что это знак памяти о матушке, а отец не отрицает. Ему выгодна эта сказка о его большой любви. Но Катарина знала: никакой любви не было и в помине. Просто отцу нравится черный цвет. И золотая цепь канцлера на нем хорошо видна, как и массивный орден, дарованный королем.

Королями. Он сумел остаться при обоих, не утратив ни толики власти.

– Будь в твоей хорошенькой головке хоть капля ума, хоть толика силы, ты бы стала настоящей королевой, а не этим… посмешищем.

Отец скривился.

– Даже теперь… сбежала и сидишь тихо, дрожишь, что мышь под веником, надеясь, что этого хватит, что тебя не заметят, обойдут стороной, позволив продолжить никчемное твое существование. Но ведь не позволят.

Он смотрел на Катарину и кривился."

"Немолодой, но красивый. Катарина знала, что многие женщины при дворе искали его благосклонности, и отнюдь не потому, что отец был щедр и снисходителен к своим любовницам. Да, кому-то нужны были деньги, кто-то искал выгоды – для себя ли, для семьи ли, но изрядно было и тех, кому он просто нравился.

Их влекла его сила. Власть.

Их не отталкивали ни седина, ни расчерченное шрамом лицо, ни его неготовность жениться вновь, о которой он заявлял сразу…

– Снова бежать? И снова… и опять? До каких пор, Кати?

Так он называл Катарину в детстве, когда находил еще время заглянуть в детскую комнату. И даже порой брал их всех на прогулку, пусть всего-навсего в сад.

– А помнишь качели? Те, что я велел поставить в саду? Я сажал вас и катал… до самого неба. Луиза, помнится, расплакалась. Элоиза и вовсе отказалась садиться.

– Ты знаешь, – во сне ему противостоять куда проще.

Там, в жизни, Катарина терялась.