Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

 – Примета – дай боже! Так что словим мы твоего обидчика, Ирочка, словим! Ты что глазками-то блестишь? Приболела что ли?

– Что ты, господине, что ты! – испуганно перекрестилась девчонка. – Говорю ж, когда Коростынь тот поганый нас к болезным татям в избу загнал, они, тати те, меня-то не тронули, не по нраву пришлася – все лицо в крови было. Сам же Коростынь и ударил несколько раз, когда…

Ирина запнулась и опустила голову.

– Ничего, ничего, – утешил Егор. – Коли б не это – и тебя бы заразили. Сейчас бы, как подруги, бубонами все гнила.

– Да вроде, великий князь, все. Что вспомню – еще скажу.

– Ну, пойдем, малая. Велю покормить.

Сенька нагнал обоих почти сразу… Именно что почти – запыхался, а в руках нес мешок:

– Вона, княже. Видать, забыл кто-то. Прямо под кусточками и лежал.

– Хм, – Вожников с подозрением взглянул на котомку. – Кто-то из коробейников оставил… или не они… А ну-ка, посмотрим, что там?

Проворно развязав мешок, отрок, недолго думая, высыпал его содержимое в траву:

– Опа! Лыко… И ничего больше нет, господине.

– Значит, не коробейники оставили, – покивал Егор. – Значит – лапотник. Потом передашь… я скажу, кому. Ну? Ты что там копаешься-то?

Арсений вдруг засмеялся:

– Ну и дурень же тот, кто это лыко драл!

– Почему дурень? – настороженно вскинул глаза князь.

– А вона, гляньте-ка! Дубовое лыко еще рано драти – а оно – вон! А липовое слишком уж широким драном надрано, да и то – кое-как, видать, в спешке – края неровные, а где – так и совсем рвано.

– Та-ак… – озабоченно протянув, Егор тут же подозвал караульных. – А ну-ка, приведите мужика того, лапотника… И палача позовите живо!

Лапотник кочевряжился недолго, раскололся, едва клещи в мускулистых руках ката увидел. Затрясся весь, кабы к стволу березы не привязали – на колени б упал:

– Смилуйся, господине! Заставили меня!

– Кто заставил? Когда? Зачем?

О том, кто заставил, задержанный рассказал охотно – чем-то похожий на медведя мужик лет сорока, кряжистый и сильный, с маленькими глазками и широкоскулым, тронутым коростою, лицом.

"– Сказал, мол, по перевозам да на торжищах с людишками поговори, о море скажи, мол, передать его чужакам можно, и мнози таким делом от смерти страшной уже упаслися. Вот всего-то и дел! Лошаденку выдал – езди себе да языцем трепли. Коростынь еще и серебришка подкинул. А мне что? Мне ничего.