Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

Пристали без особого шума, ткнулись бортом о бревенчатые мостки, кормщик Овдей – юркий темноглазый мужик с рыжей бородкой, – выскочив на причал, подозвал «сволочей» – договариваться, заодно, как бы невзначай, поинтересовался, а нет ли на рядке доброго лекаря?

– Да есть лекарь, как не быть! – десятник с волочи, дюжий парняга с широким, избитым оспой лицом – его так и прозвали Колька Рябой – ухмыльнулся. – А на что вам лекарь-то?

– Да зуб у приказчика прихватило, – поспешно пояснил кормщик. – Третий день мается бедолага, страдает.

Рябой громко расхохотался, показав крепкие желтые зубы.

– Дак, тогда ему не лекарь, ему кулак хороший нужон! Пущай к вечеру в корчму дядьки Варфоломея зайдет – там мы ему драку-то сладим! Не заметит, как останется без зубов… А ты говоришь – лекарь.

– И все ж хотелось бы…

– Ла-адно! Шуткую я. Вона, за церквою, третья изба. Коновала Кузьму Еловца спросишь.

Кузьма Еловец – низкорослый приземистый мужик с сильными мосластыми руками и недобрым цыганисто-смуглявым лицом, обрамленным редкой кустистой бородкой, – слыл не только коновалом, но еще и цирюльником, и, как водится, лекарем – вправлял кости, отварами мог попоить, зубы заговаривал иногда да пускал кровь.

Овдея-кормщика коновал принял в воротах – видать, не хотел пускать к себе домой чужака, выслушал спокойно, внимательно, потом покивал, обернулся, подозвав со двора помощника – босоногого отрока-подростка, тощего, с таким же смуглым, как у самого коновала, лицом и буйной соломенно-желтою шевелюрой.

"– Арсений, эй, Сенька! За меня остаешься, черт! Вскорости Микита Ончак должон прийти – руку ему перевяжешь, да велишь меня дожидатися. Смотри, не напортачь токмо, инда мой кулак твоего уха отведает!

Испуганно моргнув, отроче поклонился:

– Не напортачу, дядюшко!

– Смотри-и-и…

Вслед за кормщиком Кузьма миновал рядок и, спустившись тропинкой к пристани, поднялся по сходням на борт ладьи.

– Туда вона, – Овдей показал рукой на корму и скривился. – Тамо болезный наш.

– Ну-ну, – усмехнулся коновал. – Видать, болезный ваш не простой приказчик.

На улице темнело уже, и оранжево-алый закат стелился над широкой рекою, словно выпушенная из резаного барана кровь. Серебристый месяц уже повис над дубравою, и в темно-синем небе, одна за другой, вспыхивали желтые звезды.