Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

А эта тропинка – ее, Анна-Марии, и место это ее, и козу… нет, козы все же дядюшкины.

О, Пресвятая мадонна Монтсерратская!

Девушка уже скинула было юбку, да, вспомнив про коз, торопливо натянула обратно, со всех ног бросившись по тропинке вверх, к кустам орешника, чернотала и дрока, где на небольшой, заросшей сочной зеленой травою полянке, позвякивая медными колокольчиками-боталами, паслись три козы.

– И-и-идите-ка сюда, милые… Ой!"

"Анна-Мария вдруг оборвала фразу на полуслове, почувствовав, что здесь, на полянке, кроме ее самой и коз, находился кто-то еще – таился за черноталом, взглядом нехорошим жег – видать, замыслили козу украсть, не иначе!

– А ну-ка, пошел прочь! – взяв в руку палку, девушка гневно обратилась к кустам.

О, когда надо, юная пастушка умела быть грозной! Однажды она даже прогнала с дороги злобного соседского кобеля, хоть тот и рычал, и лаял – а вот уступил-таки, убежал, поджав хвост. Так и сейчас будет…

– Ну? Кому я сказала-то?

– Не ругайся, красавица, – выбрался из кустов скромный монах в капюшоне.

– Ой, – девчонка заметно смутилась. – Простите, святой брат, я вас и вправду приняла за вора.

– Ничего, лучше уж в эту сторону ошибиться.

Коричневый шерстяной капюшон – такой же, как и ряса – прикрывал лицо монаха наполовину, так, что вовсе не было видно глаз, и Анна-Мария не очень понимала, как святой странник ее вообще разглядел, тем более – назвал красавицей, что было очень даже приятно, ведь на самом-то деле пастушка у местных парней не такой уж и красивой считалась: тощая, да и грудь едва выросла, к тому же волосы – золотисто-рыжие, да еще веснушки.

– Славно на тебя смотреть, красавица, славно – ты словно солнышко, сияешь вся! И глазки у тебя красивые…

– Да ладно вам, святой брат, – еще больше смутилась девушка.

Ей вдруг почему-то захотелось, чтобы этот добрый – несомненно, добрый! – странник поговорил бы с нею подольше, еще что-нибудь хорошее б сказал, ведь добрых и хороших слов так мало в нашей жизни, куда меньше, нежели злых, уж это-то Анна-Мария давно по себе знала, мало кто с ней по-доброму говорил: дядюшка Бергам – тот все больше ворчал, местные деревенские ребята обзывались, она ведь для них приезжая, чужая.