В объятиях тьмы

Действие проклятия заключалось еще и в том, что любая попытка причинить хозяину вред жестоко каралась. Жуткая боль раздирала ее тело, и она часами корчилась на полу, хватая ртом воздух, или вовсе теряла сознание. В последнее время мука сделалась особенно невыносимой, и Шей боялась, что следующая попытка поиграть с судьбой может стать для нее последней.

— Думаешь, мне надо покориться? Признать поражение?

— Что еще остается? Сколько ни дерись, хоть весь мир переверни, но факт, что мы принадлежим… — Леве почесал подпиленный рог.

— Потрохами.

— Ах да. Со всеми потрохами — принадлежим Эвору. И он может делать с нами все, что захочет.

Стиснув зубы, Шей уставилась на железные прутья, удерживающие ее в плену.

— Мерзость. Ненавижу. Ненавижу Эвора. Ненавижу эту клетку. Ненавижу этих презренных созданий там, наверху, которые собрались, чтобы торговаться из-за меня. Мне даже кажется — лучше бы я позволила ведьмам положить конец нам всем.

— Не стану с тобой спорить, моя милая Шей, — со вздохом признал Леве.

Шей закрыла глаза. Будь оно все проклято! Конечно, она сказала это не всерьез. Просто усталость и отчаяние. Но она никогда не была трусихой. И лучшее доказательство тому, что она сумела пережить прошлое столетие.

— Нет, — пробормотала она. — Нет.

Леве всплеснул крыльями:

— А почему нет? Мы заперты в клетке, как крысы в лабиринте, пока нас не продадут. Что может быть хуже?

Шей невесело улыбнулась:

— Позволить судьбе одержать верх.

— Что?

— Пока что судьба, или рок, или злосчастье, или как тебе угодно это называть, только и делает, что топит нас в сточной канаве, черт возьми! — прорычала Шей.

После долгого молчания горгулья встал, подошел к Шей и потерся головой о ее ногу.

— Кажется, таких несдержанных речей мне слышать еще не доводилось, но я тебе верю.

Шей рассеянно передвинула рог, впившийся ей в бедро.

— Но я вернусь за тобой, Леве. Обещаю.

— Ну-ну, как трогательно! — Внезапно появившись перед прутьями клетки, Эвор заулыбался, обнажая острые зубы. — Прямо Красавица и Чудовище!

Загородив собой Леве, она повернулась к тюремщику.

Презрительная усмешка заиграла на ее губах, когда Эвор вошел в клетку и запер за собой засов.