Уравнение со всеми известными

И только когда из-за двери послышалось ровное протяжное скуление, он вошел в комнату.

Глава 11

На следующий день Анна проснулась после полудня. Она не помнила, что случилось накануне. Посмотрела на часы — почему она так заспалась? Голова тяжелая, как ватой забита, мысли с трудом продираются. Костя сделал укол. А до этого сидел с ней, что-то говорил. Она плакала. Юра умер.

Боль уже не была острой — иголку вытащили из сердца. Почти как с мамой или с Луизой Ивановной. Анна всегда боялась, что, если с Юрой что-то случится, его не станет, она почувствует облегчение.

Боялась оказаться немилосердной. Напрасно боялась — никакого облегчения, только горечь потери. И до сих пор не верится, кажется — сейчас встанет, пойдет к нему, погладит его по голове, он попросит конфетку.

Несколько раз заглядывали дети и Галина Ивановна, Анна прикрывала глаза, как будто еще спит. От чего умер Юра? Скорее всего — инфаркт. Будет ли вскрытие? Какая теперь разница, от чего он умер. Надо похоронить его вместе с Луизой Ивановной, будет лежать рядом с мамой.

И заказать новый памятник, общий. Теперь у них настоящие московские корни — родные на кладбище. А ведь накануне было и что-то хорошее. Татьяна замуж выходит. Когда Луиза Ивановна умерла — двойняшки родились. Мистическая закономерность: если у нее горе, у близких радость. Нет, чушь, не забивать себе голову, пусть люди будут счастливы. Все счастливы, кроме нее.

Тихо зашли дети, присели на корточки рядом с ее постелью. Анна обняла их, прижала головы к груди, поцеловала макушки.

Дарье и Кириллу было страшно не столько потому, что не стало Юры, сколько из-за самого события смерти, которое снова вползло в их дом. Они не знали отцовской любви и не испытывали любви к отцу, но были по-своему привязаны к Юре. Папа-мальчик, папа-ребенок был частью их семьи. Мама и бабушка всегда заботились о папе — значит, он хороший, свой, его надо беречь. Юрин уход не пробил в их жизни такой большой бреши, как смерть бабушки, но все-таки это была потеря, нарушение привычного уклада, погружение в атмосферу печали и горести.

Иррациональность смерти дети воспринимали совсем не так, как взрослые, раздавленные безысходностью вопросов — как? зачем? почему? У детей все эти вопросы приобретали оттенок жутковатый, но загадочный и потому носящий привкус триллера, страшной сказки — пугающей и щекочущей нервы. Картинки похорон, вид мертвого тела навсегда врежутся в их память, но останутся именно страшными картинками, а не тяжкими переживаниями.