Управдом

Несколько семей из села Сморчково жили обособленно, на выселках. Само село, как полагается — с церковью и сельсоветом, окружило себя полями, а вот выселки стояли, почитай, в лесу, и занимались их жители бортничеством. Лесной мед — он самый душистый и сладкий, пчелы что попало собирать не будут, когда такой выбор цветоносов. Так что жили семьи зажиточно, батраков не нанимали, продналог отдавали сполна, и местная власть, что старая, что новая, в их дела особо не лезла. Так, зайдет участковый раз в месяц, просто для порядка, да детишки в новую школу шастают туда-сюда, ну и раз в две-три недели телега за чем-нибудь необходимым в город съездит, заодно воск и мед отвезет, вот и всех связей с внешним миром.

— Глаз дергается, — женщина с изрезанным морщинами лицом поправила одеяло на лежащем на кровати мужчине с окладистой бородой. — Третий день уже. Может, дохтура позвать?

— Дура ты, — ее собеседник, кряжистый старик с узловатыми пальцами, только головой покачал, — знаешь ведь, что у Никифора за дела.

— Сказала — лежать ему надо, сам очнется. За отвар червонец взяла.

— Медом не захотела?

— Нет, сказала — деньги нужны на заговоренную воду.

— Толку никакого, как хрипел, так и хрипит, — дед недовольно сплюнул на пол. — Отойдет не ровен час.

— Вы уж постарайтесь, чтобы выкарабкался, — в горницу зашел мужчина в сапогах и военном френче. Положил на стол тонкую пачку денег. — Все, дольше задержаться не могу, буду заезжать, проверять.

— Все сделаем, как надоть, барин, — перекрестился дед. — И не такого выхаживали, он ведь на медведя с кулаками ходил и выдюжил.

— Значит, слаб тот медведь был поперек городского, — военный кивнул и вышел из избы. Зашагал к телеге с запряженной в нее каурой кобылой, бормоча себе под нос: — Кто ж знал, что этот гнида схрон перепрячет. Если и Никифор подохнет, целый год коту под хвост.

Глава 5

Город был заклеен афишами — приезжал сам Никандр Ханаев[6], солист Большого театра. Артист некоторое время после революции жил в Рогожске и после переезда в Москву город не забывал, появлялся здесь время от времени. В этот раз он грозился дать «Ромео и Джульетту» на сцене синематографа «Колизей».

Травин оперу не любил, равно как и балет — за, как ему казалось, нереалистичность представления.