Ты думал, я не узнаю

Остается гадать, сколько он шел к этому поступку, сколько томился в невыразимой агонии, с которой не мог ни с кем поделиться. Год, два, дольше? Артем ничего после себя не оставил. Ни записей в дневнике, ни подозрительных переписок. Вел себя, как обычно. Не нарывался на неприятности, не пропускал занятия, был дружелюбным, отзывчивым и добрым к окружающим… Так о нем отзывались.

У меня не было возможности толком переварить потерю папы. На носу маячили выпускные экзамены и поступление в университет. От этого зависело мое будущее.

И все же…

Я чувствовала себя сломленной, одинокой, потерянной. Накатывала тоска по усопшему отцу, по живой матери, с каждым днем все меньше на себя походившей. Драло чувство вины за то, что отдаляюсь от брата. Подготовка к универу с жадностью жрала мои ресурсы: энергию и время. Артем был сам по себе. Внимания, которое ему, одиннадцатилетнему мальчику, перепадало от Метелиных, не хватало, чтобы в полной мере восполнить фактическое отсутствие не только папы, но и мамы.

Шли месяцы. Когда внутренний раздрай достиг пика, разум истерзан неопределенностью, безысходностью и печалью, я совершила непоправимое, втянув в это лучшего друга отца.

О беременности я узнала по чистой случайности.

Соседки по комнате в общежитии как-то вечером надумали побаловаться с тестами на беременность. Я присоединилась, не подозревая, что единственная и первая интимная связь с мужчиной обернулась двумя полосками.

Было страшно, но я больше не чувствовала себя одиноко и вопреки здравому смыслу оставила ребенка. Этот рискованный шаг стоил мне возможности без стыда и боязни разоблачения смотреть в глаза жене Матвея, учебы в университете и планов на будущее, свободы и привычной жизни в целом.

В свидетельстве о рождении дочери в графе отца стоит прочерк, а отчество я дала ей свое.

Я взяла академ в середине первого курса и переехала к тете в Ярославль.