Твое имя

А потом, что же потом… Кареты въехали сквозь арку на широкий двор, и Мара мельком увидела окружившие их со всех сторон стены огромного дворца. Они высились вокруг и, казалось, уходили в небо. После этого чернота…

Мара села на кровати, огляделась и сразу почувствовала себя маленькой и незначительной на фоне того великолепия, что открылось глазам. Стены украшены гобеленами, вышитыми золотыми нитями, на полу ковры с толстым ворсом, начищенная люстра сияет. У Мары от такой роскоши разболелась голова, и она упала на подушку.

Это его спальня? Мара решилась и неловко осмотрела себя, оказывается, на ней надета рубашка из тончайшего шелка. Кто ее переодел? И почему она здесь?

Эта помпезность не для нее. Все, чего ей хотелось, — это найти своего Бьярна, взлохмаченного и заросшего чуть больше, чем следует, Бьярна в одежде стражника, Бьярна, что неловко дует в кружку, прежде чем отпить из нее горячий взвар, и сказать ему: «Пойдем домой!»

Вот только прежнего Бьярна больше нет. Он никогда не вернется.

Глядя на красивого спящего мужчину, Мара разрывалась от противоположных чувств: счастье от того, что он жив и все закончилось благополучно, мешалось с печалью — он жив, но вместе им не быть.

Ее принесли в спальню, будто Мара — вещь, принадлежащая ему. Такая же игрушка, только любимая, о которой будут заботиться и пылинки сдувать, вот только никогда ей не стать женой, не родить детей любимому человеку.

Бьярн открыл глаза, увидел, что Мара смотрит на него, и улыбнулся. Протянул руку и погладил по щеке.

— Моя родная…

У Мары не хватило сил отвести его ладонь: пусть, ладно, в последний раз. Она просто попрощается: только сегодня ощутит тепло его рук и нежность поцелуев, а потом можно уходить.

Внутри всколыхнулась боль, запустила острые коготки в сердце, но Мара заставила себя улыбнуться: она больше не заставит его страдать. Она разрешит и себе быть счастливой в этот последний день вместе.

— Мы с тобой почти сутки проспали, — сказал Бьярн.

— Сутки? — изумилась Мара.