Тройной переполох

- Красивый дом, - Иви себя почувствовала неловко, когда они перешагнули порог огромного особняка на Гроушен-стрит, улицы хоть тихой и совсем маленькой, но находящейся практически в шаговой доступности от всех центральных достопримечательностей, поэтому весьма дорогостоящей.

- Тетя Амбер нам ключ передала, чтобы пожили, пока в городе гостим.

Интерьер, действительно, при внимательном рассмотрении производил впечатление не обжитости. Все было чисто и гулко, без тех милых сердцу вещиц, которыми обрастает каждая семья и которые никуда не скрыть, они как трава у дороги, появляются сами, пробиваясь то здесь, то там.

Вазочки, подаренные двоюродной тетушкой на день Зеленой Травы. Книги, купленные на городской ярмарке. Салфетки, связанные бабушкой к именинам. Множество предметов, обычно заполняющий каждый обжитый дом, здесь отсутствовали.Только широкие зеленые диваны, светлые ковры с травяным узором без единой нечаянной измятости, гигантские пустые шкафы из пропитанного маслами темного дерева.

Гровер обнял девушку, и она, уже начинавшая себя чувствовать несколько потеряно, опять согрелась и расслабилась.

- Посмотри мне в глаза, - тихо сказал волк.

Иви взглянула и увидела там нежность. Но прежде чем решиться последовать за ним, она хотела получить ответ на единственный вопрос:

- Почему ты ушел после нашего танца?

Волк поднял бровь:

- Как и говорил, пошел к брату, собирался ему сказать, что познакомился с чудесной девушкой и хочу пригласить ее к себе.

Чтобы меня не ждал.

- А я думала, ты меня бросил, - чистосердечно призналась она.

- Девушку, от взгляда которой у меня ноги подкашиваются? Да ни за что.

Иви с подозрением посмотрела на крепкие ноги парня.

- Еле стою, надо срочно лечь, - проникновенно заявил он и поцеловал лисичку в задрожавшие мягкие губы, - Тшш, ничего не бойся."

"Ее подхватили и понесли. Целуя, дразня, покусывая игриво. Через минуту они оказались в спальне на пружинящей под ними кровати.

Волк пытался зубами аккуратно расстегнуть многочисленные пуговички на ее строгом платье. Тонкая простынь на белой перине раскачивала их в пенных волнах. А потом стало не страшно и не смешно, а остро хорошо. Когда вместо пуговички, его рот вдруг накрыл маленький бутончик соска и плотно сжал его.

Быстрый кончик языка кружил и кружил вокруг ставшей чувствительной вершинки. Она лежала, полностью расстегнутая, впервые открытая мужскому взгляду.