Трое из Леса. Вторая трилогия

Солнце зашло, ночевать придется прямо здесь.

Женщины с неохотой поднялись, но Мрака нельзя ослушаться, а оборотень толкнул носком сапога Олега в плечо:

– Вставай! Они ушли.

Олег осторожно приоткрыл глаз. Лицо его было измученным, постарело, словно было ему не двадцать две весны, а по меньшей мере тридцать, как Мраку. Мрак указал в сторону леса. На опушке Таргитай и женщины торопливо поднимали сухие хворостины. Багровые облака висели над верхушками деревьев, медленно опускались к краю земли.

– Если встать не можешь, – сказал Мрак, – лежи, набирайся сил.

– Не могу, – ответил Олег убито. Он с трудом приподнялся. Его перекосило, помолчал, пережидая резкую боль. – Он прост как дрозд, и у него все просто… Слушай, я чую крупную весь за этим леском. Даже не весь, а целое село! Может, пойдем? Честно говоря, я хоть и не Тарх…

Мрак провел языком по пересохшим губам. Живот присох к спине, а ребра торчали, как частокол.

– Сперва переведем дух, – решил он, – малость обсушимся и пойдем.

Он перехватил недоумевающий взгляд Олега. Зеленые глаза пытливо смотрели на повязку на его ноге, потом перебросили взгляд на голову, затем снова на перевязанную ногу:

– Что-то стряслось?

– Поцарапал, – буркнул Мрак.

– А-а… Я думал, что у тебя только голова и грудь.

– У меня еще и руки есть, – сообщил Мрак.

– Да нет, я о повязке… Она ж была на голове!

– Сползла, – объяснил Мрак небрежно.

Олег вытаращил глаза.

Таргитай вернулся в сопровождении Лиски и Коры, его почти не было видно под горой хвороста, старался, словно еще опасался, что откажутся, загонят обратно на чужое небо… пусть не чужое, но все-таки не хочется быть богом, непонятно, как это – быть богом.

Женщины прижимали к груди охапки сухой бересты. Мрак высек огонь, пламя взметнулось яркое, оранжевое. Вокруг сразу потемнело. Женщины, дрожа, придвигались к огню, на время забыв о соперничестве. Олег взялся осматривать раны Мрака.

В груди кольнуло, он смутно удивился, ибо боль была странная, вроде бы где-то глубоко внутри.

Олег посматривал на окруживших огонь озябших друзей, на душе были страх и горечь. К страху, с которым жил всю жизнь и который отступал только в редкие часы, добавился страх, смешанный с недоумением.