Три любовных романа

— Я и сама могу! — лепетала она, энергично пытаясь высвободиться или хотя бы сесть, при этом его рука оказалась зажатой между ее поднятыми коленями и грудью."

"Дымчато‑серые глаза широко распахнулись за темными стеклами очков и, встретив его ответный взгляд, замерли. Непостижимая синева его глаз, утопающих в черноте ресниц, была подобна целующему берег морю, и в ней, как в море, роились изумрудные сверкающие искорки. Это были искорки смеха!

Он смеялся, черт бы его побрал, но не в открытую, а тайно.

Смеялся над ее глупой девичьей робостью, и от этого она чувствовала себя маленькой, неуклюжей, нелепой.

— Я знаю!

Его хрипловатый голос звучал у самого ее уха. Он наклонился, и его дыхание обдало ее кожу. Он высвободил руку из нежного плена и уложил Клео на полотенце.

— Но я тоже могу, так почему бы тебе не полежать спокойно? Тебе будет приятно, — прибавил он, и его слова пронизали все ее существо.

Сопротивляться было бесполезно: при желании он мог побороть ее одной рукой.

Кроме того, подобное поведение было бы низким: он бы решил, что его жена сущая ведьма. Он заслуживал лучшего.

Клео, сжав зубы, подчинилась. Она закрыла глаза и ядовито напомнила себе, что пора привыкать к его вольностям, вольностям, откровенность которых через неделю неизмеримо возрастет!

Они заключили договор, и Клео слишком уважала его и себя, чтобы сдать позиции; поэтому она решила попробовать самовнушение.

Особых результатов она не ждала, но нужно было хоть что‑то делать, и Клео повторяла про себя: «Я буду хорошей женой. Я хочу быть ему хорошей женой». Наконец безмолвное увещевание слилось с мерным шумом прибоя, с нежным прикосновением сильных рук, втирающих крем в ее длинные стройные ноги.

Но когда его пальцы достигли внутренней стороны ее бедра, воровато проникая дальше, чем это дозволяла стыдливость, кровь бешено застучала в ее висках.

Она чувствовала, как каждый мускул ее тела сковало инстинктивное неприятие, но разбойничьи пальцы продвигались все дальше, действуя уже более законно, и теперь массировали ее плоский живот, бедра.

И вдруг Клео испытала неведомое ранее ощущение. Она хотела испугаться — и не могла. Разум подсказывал ей, что надо сопротивляться, но тело повело себя по‑своему, стало податливым, легким.