Тёмная метка

Догадка мелькнула еще вчера, когда Орлен в сердцах сказал: «Можешь и дальше считать, что я навожу порчу на всех красивых женщин, каких только встречаю».

Злодея вряд ли интересовали магические силы жертв…

Ингаретта действительно была очень толковой магессой, но ее личный магический потенциал чуть выше среднего. Всеми своими успехами она обязана не какому-то там особому дару, а усердию и дисциплине.

Магистр Калмин тоже не самая сильная. Она ведет зельеделие – наверное, единственный предмет, где не требуется много магии.

Нужно лишь знать травы, порошки, ингредиенты. А когда жертвой стала сирра Аглисса, уже было ясно, что магия тут ни при чем. Библиотекарь вовсе не обладала большим магическим потенциалом, а застать ее одну было ой как непросто. Ради чего такие трудности?

Очевидно, ради того, что у нее имелось в избытке, – обаяния и привлекательности.

Видимо, я должна была обрадоваться тому, что меня тоже включили в список красавиц, но по понятным причинам меня это не слишком радовало.

А Виолана в последнее время действительно расцвела.

И Орлен это заметил. А я… я просто не обратила внимания. Решила, что дело в том, что он заядлый сердцеед.

Нет, конечно, наложить проклятье могла и Катрина, и Салерия… Но Катрина и без того была очень симпатичной. Да, она безответно влюблена в Орлена и желание сделаться более привлекательной было бы совершенно понятно. Но начать с его сестры, да еще и своей лучшей подруги… Нет, это было бы чересчур.

К тому же она выглядела совершенно раздавленной горем и все это время действительно пыталась помочь.

Даже рассказала, где лежит дневник Ингаретты. Для убийцы это был бы весьма опрометчивый шаг, ведь в дневнике может быть все, что угодно, в том числе и указание на то, кто это сделал.

Салерия никак не могла наложить проклятье на меня: наедине мы оставались лишь однажды, когда она явилась потребовать свою брошь. А этого явно недостаточно."

"К тому же были и другие мелочи, которые выдавали Виолану.

Она все время крутилась рядом, делала вид, что помогает, а на самом деле только мешала и подбрасывала ложные следы.

После того, что случилось с Ингареттой, она была единственной, кто спросил у меня, что сказал оракул. Всем остальным было не до того. Кто-то горевал, кто-то был ошарашен этой новостью, кто-то боялся, что с ним случится то же самое. Новость об оракуле сразу же стала совсем незначительной. А ей было любопытно, и любопытство оказалось сильнее боли, сильнее шока, сильнее страха.