Тигровый, черный, золотой

* * *Он пришел в себя от боли. Странное ощущение. Как будто боль наклонилась над ним, по-матерински ласково потрогала за плечо: милый, пора вставать!"

"Встать он не мог. Только открыл глаза.

Мирон сидел на полу, прислоненный спиной к стене. Руки лежали перед ним на коленях, прочно стянутые цветным шпагатом. Некоторое время он непонимающе разглядывал голубые волокна.

– Другого не было, не обессудь, – сказал человек, сидящий перед ним на корточках.

Акимов обвел взглядом помещение. Низкий сырой подвал с единственной лампочкой под потолком.

«Она все-таки свихнулась. А кое-кто не верил…»

Он избегал переводить взгляд на сидящего человека, потому что с этой информацией пришлось бы что-то делать, а Мирон пока не был к этому готов.

Итак, руки связаны. Ноги связаны – а он и не сразу заметил. Акимов пошевелил пальцами: эй, братишки, вы на месте? Слушаетесь меня?

Кажется, он отделался сотрясением мозга.

Все, больше нельзя отводить взгляд от того, кто сидит перед ним.

– Мощно ты меня приложил, – сказал он, морщась. – Это зачем? И где Анаит?

– Про Анаит нам еще придется поговорить, – сказал Андрей Колесников. – Но я надеюсь, что до этого не дойдет. Правда, очень надеюсь. Но тут все зависит от тебя.

Акимов мало что понял. Ему пришло в голову, что поблизости должна быть и Майя Куприянова.

– А супруга твоя где? – спросил он. – Это она меня огрела?

Колесников несколько секунд смотрел на него – и вдруг тихо засмеялся. Он смеялся и смеялся, а Акимов наблюдал за ним – вместе с болью, устроившейся в затылке, и то, что он не смог бы сообразить сам, подсказала ему боль.

«Все было враньем. История о том, как Майя высадила его… Чушь собачья. Он приехал в кафе на машине. Припарковал ее где-то за углом. Потом все время притирался ко мне, крутился рядом…»

– Вы все время действовали вдвоем, да? – спросил он как можно более безразличным тоном.

Колесников пожал плечами:

– Не твое дело. Ты здесь не за этим.

– Зачем тогда?

Колесников развернул большой платок, в котором оказался телефон Акимова. Если бы у Мирона не болела голова и он не был связан, он бы расхохотался. Андрей разворачивал тряпку медленно и бережно, словно внутри была раненая птица. А оказалась там – вот удивительно! – дряхлая трубка.