Тетушка против

Двор был похож на чисто убранную свалку. Казалось, все, что когда-либо валялось на улицах Арлана или в овраге, нашло здесь новую жизнь. Старые горшки проросли пучками иссопа и руты. На заборе висела ржавая кольчуга, в ее звеньях кустился мох. На выцветшей прялке сушилась фиолетовая фасоль, а на оглобле — гирлянды красных ягод паслена, ядовито лоснящихся.

Тыквы причудливых форм, чугунки, склянки, алхимические кристаллы валялись на земле, оставляя лишь крохотные дорожки между собой.

Рауль нашелся на мшистом чурбане, его лицо было бледным, покрытым испариной, но он держался очень прямо, изо всех сил стараясь сохранить достоинство — насколько это было возможным для человека с сушеной жабой в руках.

— И нечего морду кривить, — гремел голос матушки Люсиль. Вскоре и она сама появилась из-за угла с железным совком, где дымились раскаленные угли. Она высыпала их на небольшой плоский камень посреди двора, достала из кармана пригоршню сухой травы, кинула следом. Запахло жженым розмарином. — А, девонька! Корова где?

— Ведут, — коротко ответила Маргарет.

Ее глаза встретились с глазами Рауля — там было чистое страдание: ведьма, жаба, приворот! Но при виде ее заискрилось и облегчение пополам с нежностью, отчего у нее кувыркнулось сердце.

— На что приворот-то ставили? — буднично спросила старуха, достала из другого кармана сушку и вгрызлась в нее крепкими зубами.

— Не знаю… — беспомощно ответил Рауль.

— Кровь, ногти, волосы, мужское семя… — перечислила она.

— А… я дарил Жозефине медальон с детской прядью моих волос.

— Да уж постараюсь, — проворчала она.

— На волосах якорь, самое оно, — хмыкнула старуха, дожевала сушку, огляделась, выхватила из переплетения заборных прутьев огромные ржавые садовые ножницы и подступилась к «касатику».

— Что? — заволновался он.

— Не волнуйся, не зарежу. Только волос малость отхвачу.

Рауль побледнел еще больше. Его рука невольно взметнулась к роскошным локонам.

— Не смейте… — прошептал он отчаянно.

— Ваша светлость! — возмутилась Маргарет.

Он зажмурился, как будто собирался подняться на эшафот.

— Режьте, — произнес с обреченностью висельника. — Видите, Пруденс, на что я иду ради вас.

Ей было жаль его — правда жаль, но в то же время невольный смех подкатил к горлу.