Тень моей хозяйки

Я помнила, что Мартейн Фоули никогда не просил Хисса возвращаться к его неприглядному прошлому и не заставлял его убивать кого бы то ни было.

— Не надо, — шёпотом попросила я.

И хозяйка всё поняла.

— Ты не станешь его убивать, — решила она. — Но накажешь его так, чтобы он больше никогда и никого не смог обидеть.

Хисс тонко улыбнулся, и я увидела: он чрезвычайно доволен поручением.

* * *Мне снился давно забытый берег острова, где мы жили с мамой до тех пор, пока нас не разлучили. Тропинка, ведущая к морю меж покрытых жёлтыми цветами холмов.

— Вот это ты загнула, Рут, разве же у рабов может быть душа?! — воскликнула тётушка Мона.

Она была темнокожей и такой большой в обхвате, что я не сразу разглядела за ней тонкую согнутую фигурку мамы.

— Почему нет? Разве ты ничего не чувствуешь? — настаивала на своём мама.

Я застыла на краешке помоста, поражённая невежеством уже немолодой и повидавшей жизнь тётушки Моны. Как она могла утверждать подобное?!

— Чувствую, конечно! — отозвалась Мона и похлопала себя по пузу. — Пора бы пообедать, вот что я чувствую.

— Вечно ты что-нибудь придумываешь, Рут, — вступила в разговор третья рабыня, острая на язык и всегда сердитая Ирма.

— А почему бы и нет, — весело сказала моя мама. — Разве вы забыли историю, как один раб выловил из моря рыбину, а в её животе оказался перстень с бриллиантом?

— Ещё и в сказки веришь, — фыркнула Мона. — Хотя давно уже не девочка! Сколько тебе лет, Рут, я что-то запамятовала?

— Двадцать восемь.

— Вот именно! — Толстуха указала на меня пальцем. — Дочери твоей ещё простительно болтать о глупостях, но не тебе, взрослой бабе.

— И всё-таки душа есть, тётя Мона, — сказала я, перепрыгнув через сети и вёдра и прижавшись к матери. — Не только у людей, но даже и у кошек, и у собак, и у рыб.

— Ну-ну, у кошек и рыб, быть может, и есть, потому что они вольные, а вот у рабов это вряд ли. Тебе мамка наговорит с три короба, ты ещё и поверишь, что у тебя дар есть.