Темный инстинкт

— Ну что было-то? — повторил он с ленивым любопытством.

— Подумай сам.

Кравченко хмыкнул: ужинали вчера всем домом, дружно, в десятом часу. Были отличные жареные цыплята, свекла в молочном соусе, салаты и сносное испанское вино. Он спросил Файруза, где отовариваются жильцы озерных дач. Тот ответил: ""Два раза в неделю из Сортавалы приезжает машина. Мы заключили договор с фирмой «Фри фудс», у нее прямые поставки из Финляндии для ресторанов. Можно было напрямую с рестораном договориться.

Но это ни к чему.

— Я заметил, Сережка, только то, что пожрать тут все любят вкусно и бабок на это не жалеют, — сказал он, — чужих бабок, заметь.

— Было очень душно.

— Не понял?

— За столом. Очень напряженная атмосфера.

— Все очень мило беседовали.

— А о чем — можешь вспомнить? — Мещерский усмехнулся.

— О кастратах, слава богу, не упоминали. А о чем говорили… Бог его знает. Эта Марина Великолепная все со своей подругой толковала о…

— О том, что в камине в гостиной надо прочистить трубу. Дымит.

— Вроде. И все ей поддакивали. А братец ее сказал, что на даче вообще нужен ремонт. И что в его ванной визжит кран.

— Да, — Мещерский кивнул.

— Ну? Э-э, брат, чтой-то на тебя нашло, а?

— Там было нечем дышать, Вадя. — Мещерский взглянул на друга, и тот прочел в его взгляде тоскливую тревогу, возникающую у многих из нас тогда, когда никак не раздается долгожданный звонок не вернувшегося издалека близкого человека. — Я там задыхался. Разреженная атмосфера. Эверест.

— Но что конкретно ты почувствовал? Что это было?

Неприязнь? Страх?

— Не знаю. Просто духота, как перед грозой.

Кравченко только рукой махнул:

— Ты внук милейшей Елены Александровны, Серега.

Яблочко от яблони. Нервы-с.

— У меня стальные нервы или вовсе нервов нет, — промурлыкал Мещерский, взял полотенце и направился в ванную. — А знаешь еще что?

— Ну?

— Я все равно не хочу отсюда уезжать. Пока.

— Черкни письмецо бабуле, — вдогонку крикнул ему Кравченко. — Изложи ей свои сны.

— Мне сегодня ничего не снилось.

— А мне.., эх! — Кравченко аж зажмурился. — Ладно, пошлить не будем, вы этого не любите.