Темный инстинкт

Когда ее быстрые шаги уже затихли на лестнице, Мещерский все сидел на том же самом диване, смотрел все на то же озеро за окном и слушал доносившийся откуда-то (из солнечного воздуха? Из шумящей на ветру багряной листвы? Из соснового бора на том берегу? Или, быть может, снизу, из гостиной, где на ковре перед телевизором все еще портили интерьер заскорузлые пятна крови?) усталый, хорошо знакомый голос, который, не спеша, очень спокойно рассказывал о том, что все, что с нами происходит, происходило и будет происходить в жизни — всего лишь рок и судьба.

— Тоже оперу?! — спросил Мещерский как и тогда — в той, полузабытой уже, беседе.

— Почти что. Весьма любопытную оперу. Поучительную по части превратностей судьбы, — ответили ему все так же терпеливо и спокойно (как и тогда) и начали рассказывать старую сказку. Замшелый от бесчисленных интерпретаций, инсценировок, толкований, но по-прежнему живучий миф — а может, и просто анекдот с печальным концом о том, как давным-давно жили-были царь и царица, а вернее, просто родители-супруги, которые из чисто эгоистического каприза не желали иметь детей и поэтому, когда у них все же по недосмотру и по велению природы родился мальчик, не нашли ничего лучшего, как отнести его в дремучий лес на гору Иду и оставить там на съедение диким зверям.

Но судьба не предназначала ребенку превращение в сосульку от утренних заморозков. Нет, судьба уготовила ему свой особый путь в жизнь. И вышло так, что младенца спасли и воспитали чужие люди — добрые, простые, совершенно непохожие на его мать и отца.

Мещерский отчетливо и ясно помнил лишь то, как слушал его Кравченко — сначала недоверчиво, потом настороженно, потом жадно, потом брезгливо.

А миф-анекдот продолжался дальше, услужливо выплывая из дальних тайников памяти, являя в своем содержании не только ключ ко всему происшедшему в целом, но и объясняя многие странные детали, которые еще час назад казались совершенно необъяснимыми.

Итак, миф подсказал.