Темный инстинкт

Потом вдруг округлил глаза и заорал:

— Сколько раз повторять, чтобы с места операции убрали всех посторонних?! Все марш вниз немедленно! Не-медлен-но!

Сидорова, а заодно с ним Кравченко и Шипова «сопроводили» вниз.

— Успокойся, Шура, видишь, они с шефом в бутылку уже полезли, — шептал оперу один из его сослуживцев. — У нашего теперь два выхода: пан или пропал. Тут и без погон, и без пенсии в два счета вылетишь, если что.., вот он и бесится. А все потому, что — ты ведь и сам это, Шурка, понимаешь — реально пока все равно ничего сделать нельзя.

— Можно! — рявкнул Сидоров. — Я должен вместо нее был туда пойти.

— А он бы младенцу шею свернул — тогда вообще все насмарку. Терпи. Зубы сожми и терпи. Скоро стемнеет. Не век же он там куражиться будет, может, попозже что и подвернется."

"И они терпели. Прошло еще полтора часа. Они стояли во дворе у подъезда, смотрели на темные зарешеченные окна. Толпа глухо гудела: «Принимайте же меры! Делайте же что-нибудь, там же люди!» Жильцы дома вопрошали всех и каждого: ""А мы-то теперь как же? С нами-то как?

Нас ведь даже в квартиры не пускают"".

И снова ропот прошел по толпе — словно приливная волна. Тут во двор въехала еще одна машина с мигалкой — новенькая белая «Ауди». Из нее полезли хмурые озабоченные мужчины — видимо, снова какое-то начальство — еще выше, еще солиднее. К ним быстро спустились Палилов, начальник ОВД, прокурор.

Кравченко усилием воли стряхнул с себя тупое оцепенение: 19.25 — смеркается, скоро будет совсем темно. Они же должны что-то предпринять, ну хоть попытаться…

О том, что операция по освобождению заложников все-таки началась, возвестили глухие удары: в дверь квартиры лупили кувалдой. Дверь гудела, как гонг, и с трудом поддавалась.

— Не надо, не смейте! — сквозь открытую форточку донесся дикий крик, Кравченко даже не понял, чей это — неужели Наталья Алексеевна так кричит? — Не смейте входить, не надо его пугать!

Потом за решеткой мелькнуло другое лицо, перекошенная страхом, ненавистью, отчаянием маска.

— Вы все лжецы! — крик пролетел над двором, испугав заснувших уже ворон, и они с шумом взмывали с деревьев в сине-багровое вечернее небо. — Ненавижу вас! Ненавижу! Будьте вы все прокляты!

И вслед проклятию — лязг, треск, скрип, грохот — в окно, выбив решетку, разнеся вдребезги стекло, вылетел новенький японский телевизор.