Темный инстинкт

Собственно, Вадька прав — делать особо нечего. Идти вниз завязывать с кем-то снова беседу? Так сначала надо обдумать, кого и о чем спрашивать. А так, наобум… Он откинул голову, закрыл глаза. Синяки на теле Сопрано, это нелепое возложение тела на колодец. Что-то в этом не так… И еще шарфик…

А пойти к Зверевой и спросить: «Как ваша вещь оказалась у Андрея?» Ну и что это даст? Она скажет: «Не знаю, не помню» или: «Я ему сама отдала». Зачем? Ох, сколько этих самых «зачем», «почему» набирается. Может, и прав Вадька — сначала надо понаблюдать, что выйдет из жестокой беседы у Сидорова с Корсаковым.

И не ощутил, как сам погружается в сон — словно тонет в вязкой душной тине — все глубже, глубже…

Проснулся Мещерский словно от толчка. Луна в окно уже не светила, и темнота казалась не сплошной, а словно бы серыми пятнами, из которых проступали смутные очертания предметов. Он нашарил часы — хорошо, циферблат с подсветкой, — стрелки показывали без десяти четыре.

Он повернулся спиной к окну и… Стоп. Снова то, что его разбудило: шаги. Но там, еще в глубинах сна, они звучали отчетливее, видно, ближе: кто-то прошел по коридору мимо двери. А теперь доносились со стороны лестницы.

Он спрыгнул с кровати. Даже обуваться не стал. Выскользнул за дверь — как был босой. В коридоре свет потушен, и вроде бы никого. Ринулся к лестнице. Над ней тускло горел один из плафонов укрепленного на стене бра в форме светофора. Мещерский понял, что бра эти на фотоэлементе: свет автоматически включается, если кто-то ступит на первую ступеньку.

— Господи, как вы меня напугали!

— Это вы… Майя Тихоновна?

Они уставились друг на друга. Аккомпаниаторша Зверевой — в халате и тапочках. На голове — газовая косынка, прикрывающая обильные бигуди. Рука ее потянулась к перилам. И Мещерский увидел, что рука дрожит.

— У меня чуть сердце не лопнуло, юноша. Вы как барс на меня из темноты. Разве ж так можно? — она задыхалась. — Э, да вы и башмаков надеть не успели.

— Я услышал шаги в коридоре, — Мещерский почувствовал, что краснеет. Он казался сам себе ужасно голым и ужасно глупым. — Марина Ивановна говорила, что ее напугали, и я…

— И вы кинулись по первому шороху все выяснять.

Похвально. Но это я проходила мимо вашей двери, юноша. Я вас разбудила?

— Да нет.