Таня Гроттер и перстень с жемчужиной

Джинны из бутылок с молдавским вином? Духи? Призраки? Утопленники из числа покорителей Трои, которых на пути домой настигла месть Посейдона? Сироты, спроворенные мачехой за хворостом в метель?

Тирада Шурасика была такой длинной и изобиловала таким количеством цитат, прямых и косвенных, научных примеров и ссылок на первоисточники, что до конца ее дослушала одна Ленка Свеколт. И разумеется, немедленно начала спорить.

– Остынь, Шурочка! Какие они джинны? – заявила она.

– А кто? – сердито спросил Шурасик.

– Комиссионеры или суккубы, трансформированные ларцом, – небрежно уронила Свеколт.

Шурасик на мгновение застыл, а затем изумленно подскочил и потребовал подтверждающих цитат. Увы, цитат у Свеколт не оказалось, а была лишь железная уверенность.

– Комиссионеры? – повторил Шурасик, вкладывая в это слово побольше язвительности и научного сомнения.

О комиссионерах Шурасик, как истинный маг, знал не слишком много, но все же кое-что знал, так как судьбы мрака и деяния темных магов то и дело пересекались, бесчисленно отражаясь во всевозможных трактатах.

Шурасик же, как ученый, был уникален тем, что воспринимал жизнь сквозь бойницы сотен и сотен томов.

– Скорее все же суккубы. Похоже, некогда они были порабощены магией ларца и стали слугами всех его владельцев, – сказала Свеколт.

– А мрак? Он их не хочет освободить? – уточнил Шурасик, поправляя очки.

Ленка засмеялась.

– Я тебя умоляю! У мрака этих духов как грязи. Он вообще не замечает, когда кто-то из них пропадает.

Шурасик задумался.

Версия была смелая. Слишком смелая для него, но все же интересная. Торопливо пролистав в памяти некогда прочитанные книжные страницы, Шурасик вспомнил, что у комиссионеров пластилиновые головы, а суккубы боятся щекотки. Коварно усмехаясь, Шурасик принялся бегать за молодцами с твердым намерением пощекотать их или попытаться отщипнуть кусок от уха. Однако догнать молодцов из ларца, скользивших в толпе с подносами, было под силу лишь профессиональному драконболисту, так что научный интерес Шурасика так и остался неутоленным. Отчасти потому, что, промахнувшись, он вместо уха молодца из ларца вцепился в нос Гуне Гломову и был спасен только Гробыней.

К четырем утра Склеповой постепенно надоело бузить, и ее захлестнули волны язвительной нежности. Самое привычное, если разобраться, ее состояние, после хронической аллергии на бумагу, которой она вечно объясняла нежелание записывать лекции.

Гробыня подозвала Гломова и что-то прошептала ему.