Таня Гроттер и ботинки кентавра

Гуннио шагнул к чаше, стремясь удержать ее, но красноватое свечение отбросило его в сторону, не давая приблизиться к ней и на два шага. Медальон подпрыгнул почти до края чаши и лишь чудом соскользнул назад. Впрочем, это чудо легко объяснилось, когда Ягуни вытер пот со лба и слегка расслабился. Ему всегда неплохо давался телекинез мелких предметов.

– Давайте прикинем… Что может изгнать злого духа, кроме крови? Любовь, не так ли? – спросила Гробулия.

Внезапно Склеппи вспомнила все: снежную московскую зиму, голубей у мусорного бака, вспомнила даже кисловатый запах борща в подъезде.

– Нехороший Стихиарий! Ты делал Гробушечке больно, но Гробушечка прощает тебя! Кроме крови, тебя может изгнать только любовь, не так ли? – ласково, точно обращаясь к другу, сказала она.

Сама не понимая, кто и что заставляет ее так поступать, Склеппи достала варежки и одним легким точным броском закинула их в чашу. Они скользнули по ее краю и упали внутрь. Дрожь чаши заметно ослабела. Красноватое свечение чуть побледнело.

«НЕ СМЕЙ, ДРЯНЬ! НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТВОИ НИЧТОЖНЫЕ ПЕРЧАТКИ ЧТО-ТО ИЗМЕНЯТ?» – прошипел Стихиарий."

"– Они одни – нет! А это, пожалуй, да! – сказал Шурасино.

Рука борейского мага опустилась в карман. Вот она – холодная, ободряющая тяжесть ручки «Паркер».

«Я всю жизнь мечтал о чем-то особенном, а что в результате?.. Возможно, тебе повезет чуть сильнее. Дерзай, малыш!» – услышал он голос отца.

Волнуясь, Шурасино бросил ручку в чашу. Бросил неточно, почти промахнулся, но внезапно давно не пишущий «Паркер» сам изменил направление и острием, точно копье, упал в чашу.

Стихиарий взвыл. Полупрозрачное грязное облако беспомощно заметалось, то склизким холодом, то жаром обдавая их лица.

– Теперь моя очередь! – сказал рядовой Гуннио и, уже не таясь, достал зеленого медведя.

– Пусть только кто-нибудь попробует сказать, что это обезьяна! – сказал он с угрозой.

– Разумеется, нет! Какая хорошенькая кошечка! – искренно восхитилась Гробулия.

Но Гуннио ее не слышал.