Тайная магия Депресняка

Карманники заметались и, узрев в относительной близости тоскующего сержанта милиции, поспешно ретировались, ничего не поднимая.

Наконец подошел громыхающий поезд. Меф сел рядом с каким-то дремлющим студиозусом, между коленями которого была зажата пивная банка. В ее отверстие какая-то сердобольная душа уже насовала всевозможного мусора. Состав тронулся и стал заползать в тоннель.

«Зачем я еду в метро? Почему не телепортировал?» – задал себе вопрос Меф.

Причина была не только в том, что он опасался по неопытности впрессовать себя в стену собственной квартиры в виде плоской картины реалистического содержания.

Разглядывая розы на коленях сидящей напротив девушки, Меф вспомнил слова Даф, что дарить мертвые цветы – все равно что дарить разложившихся щенят. «С другой стороны, если бы цветы не дарили, их перестали бы выращивать.

Его деятельный мозг, как обычно, выискивал опровержения. Как известно, философия – самое больное место в отношениях между светом и тьмой, ибо с помощью софизмов и извращенной логики доказать можно все. И что нерожденных детей убивать полезно, и что все беды человечества происходят исключительно от кефира, и мало ли что еще. Все это дело техники, не более.

Когда Меф поднялся по эскалатору и вышел на улицу, стояла уже глубокая ночь. Снег белыми мотыльками роился вокруг фонарей. Увязая в сугробах, Меф все же нашел более или менее протоптанную тропу. Еще издали, подходя к дому, он высмотрел горящее окно на шестнадцатом этаже. Похоже, ни Эдя, ни мать еще не ложились.

Дверь открылась, едва Меф успел нажать на кнопку звонка.

– Опа на! Пришла наша гимназическая гордость! Тебя что, Глумович привез на северных оленях? – приветствовал его Эдя."

"– Нет, на лайках, – поправил Меф.

Он услышал, что в ванной плещет вода. Ага, значит, мать, как обычно, отмокает в душе. Расклад более-менее ясен.

– Лайки не прокатят. Такому как Глумович любая собака вцепится по центру штанин… – не согласился Эдя и заржал, представив себе эту картину.

– Прекрати!..