Сын Зевса. В глуби веков. Герой Саламина

– Ведь во время смуты, – сказал он, – и жалкая личность может иногда достигнуть почетного положения!

Вот что он сказал!

Как тогда вскочили македоняне из-за столов! Как были оскорблены и за себя, и за царя…

Александр успокоил их.

– Олинфянин, – сказал он, – дал нам доказательство не своего искусства, но своей ненависти к нам.

Говорят, что, уходя с пира, Каллисфен повторил несколько раз:

– И Патрокл[105] должен был умереть, а был ведь выше тебя.

Надменный эллин! Недаром теперь среди заговорщиков прозвучало его имя!

Повторилось снова то, что уже было пережито однажды.

Лишь Гермолай стоял, высоко подняв подбородок. Он тяжело дышал; видно было, как поднимались ребра его полуобнаженного тела.

Ему велели сказать, что побудило его поднять руку на своего царя.

– Многое! – ответил он, не опуская глаз.

– Значит, ты признаешь, что составил заговор против царя?

– Да! Я составил заговор!

– Что же стало причиной?

– Я убил кабана, которого хотел убить царь. Но он промахнулся, а я убил. За это он предал меня позору и отнял у меня коня.

– И это все?

Толпа возмущенно, негодующе зашумела. Понимает ли Гермолай, что он говорит? Или солнце растопило ему мозги? Чтó его ничтожная обида по сравнению с жизнью Александра?!

– И не только это! – Гермолай повысил голос, стараясь перекричать толпу.

Наступила мгновенная тишина.

– Оскорбить царя?!

Речь Гермолая возмутила войско. Мгновенно, без всякой команды, без всякого знака со стороны царя, над головами заговорщиков взвилась туча камней и тяжко упала на них, похоронив всех.

Александр не мог успокоиться в этот день. То гнев мучил его, то томила тяжелая печаль. Непрерывно болела голова.