Свой — чужой

Я во всем этом великолепии только идею подготовил, зато какую! Кстати, я не репетировал, так что… Черт его знает, с кого же начать… Ну не по алфавиту же… Мы же — люди! Вот буду просто на вас смотреть и говорить. Если получится что-то невпопад — простите и не хмыкайте… А пока — для затравки — приму-ка я в вашу честь… шампанского! Вы все знаете — я шипучку не пью. Но по такому случаю… Вот — урожай хрен знает какого года… Ну, дорогие мои, за вас!

Александр Сергеевич напузырил бокал через край, чокнулся с теми, до кого дотянулся, остальных обвел глазами и махнул драгоценную влагу залпом, а потом хрястнул хрусталем об пол.

— А давай-ка мы, брат, водки треснем… А?

Эту фразу Юнкерс адресовал не кому-нибудь, а полковнику Крылову Петру Андреевичу, заместителю начальника уголовного розыска всего Петербурга.

— А то! — ухмыльнулся полковник. — Дай-ка бутылек…

Крылов был одногодком Юнгерова, но — почти совсем седым. Седина ему, конечно же, шла. В Петре Андреевиче крепкая крестьянская жилка чувствовалась даже со спины. В драках он не «рукопашничал», а сразу целился в кадык, в разговорах при первом знакомстве всегда норовил чуть разозлить собеседника, чтобы понять его натуру. Злить же умел просто взглядом — прямым и твердым, как бревно в лоб.

— Нетушки, Петя, — Юнгеров не позволил полковнику разлить.

Александр Сергеевич ловко наполнил два стопарика, которые когда-то называли «сталинками». Их ему специально нашли на толкучке, Юнгеров и Крылов обожали пить именно из них. Крылов, надо сказать, вообще любил все «сталинское», а у Юнкерса так проявлялась ностальгия по деду — кадровому военному, «сталинскому соколу».

Держа в одной руке стопарик, Юнгеров, умудряясь не расплескивать его содержимое, начал обходить остальных и разливать: вина, водки, коньяки и всякое разное остальное — кому что нравилось.