Свой — чужой

На полотенце можно было разглядеть чернильный штамп: «Роддом №».

— Держишь?

— Держу!

Щенок дернулся телом и выскользнул. Упал он между рам. Окна не мылись и не открывались с полвека. Щенок мягко приоконился в сноп паутины, ваты, хабариков, обрывков бумаг.

— Тварь какая! — разозлился Потемкин.

Щенок безумно запищал и зацарапал стекло.

— Твою мать! Ничего по-человечески сделать не можешь! Доставай быстрей! — нервничал Штукин."

"Радин быстро сообразил, что рука не достанет до подоконника между окон. Ставни были прилипшие намертво.

И только теперь они подумали: «А кому продавать-то?» После коротких препирательств сошлись на заведующей секцией «Вина» гастронома «24 часа» на Среднем.

Штукин имел с ней непродолжительную связь. Связь прервалась из-за оговорки Штукина — он назвал Аэлиту Леной. Он объяснял потом, что Лена — это сокращение от Аэлиты. Но заведующая не согласилась. Она посчитала, что Лена — сокращение от Елены Пруштиной, ее сменщицы.

В дверь ее квартиры позвонил Радин.

— Кто это, ночью? — услышали они недовольный женский голос.

— Это Женя Радин. Открой на минутку, — елейным голосом откликнулся опер.

— Незачем открывать! Так говори!

— При чем тут выпить! Мы тебе ризенчаву приперли! — произнеся это, Радин подумал о том, что о другой породе вроде бы договаривались.

Заведующая настолько не ожидала этого «ризенчаву», настолько не поняла, что это такое, что, повинуясь женскому любопытству, открыла дверь. Свет из квартиры упал на ее давних знакомых.

Аэлита, подняв руки к вискам, завизжала.

Зрелище было не для слабонервных. В руках Уринсона еле живой, испачканный мордой в черной копировальной бумаге, склизкий и вонючий из-за плавания в аквариуме, обмотанный межоконной паутиной шевелился щенок. Он шипел, как змея.

— Чего ты орешь! — начал успокаивать свою бывшую любовь Штукин. — Для тебя же старались.