Свой — чужой

Добро из фартука перекочевало в кулак Тюленя, а затем в его карман. С ленивого разворота, перейдя на бег, вывернув до упора «подкрылки», а затем тормознув до трусцы, Ильюхин легко занял положение в воздушном пространстве, полностью контролирующее «дружбана».

— Атас, Тюлень! Руки в гору, ноги врозь! — обхватил корпус неприятеля советский ас.

— Покрышкин, здорово! Производственная гимнастика? — называя прозвище Ильюхина, съязвил Тюлень. Когда-то, много лет назад, это прозвище воры дали его отцу. Когда он выходил работать «на линию», они передавали друг другу: «Атас, в небе Покрышкин!» Стараниями Ильюхина-младшего это прозвище впоследствии перешло и к нему.

Наконец-то две души соприкоснулись телами.

— Угадал. Шестую версту за тобой мерю.

— Мы решили, ты с непогоды на пенсию подал.

— Дамочку подбери! — огрызнулся на Хвостова Ильюхин. Тот заерзал перед колонной в фартуке: «Проверьте, у вас ничего не пропало?»

— Ничего.

— Так не бывает.

Тем временем Ильюхин затаскивал Тюленя обратно в недра переулка Крылова.

Вывернув в дежурке нутро Тюленя, обнаружили: пятьдесят семь рублев сорок копеек, огромный носовой платок и серую полоску бумаги с жирными пятнами. Женщина в фартуке бумажку признала и настаивала на том, что, съев пирожок с рисом и яйцом, она не стала ее выкидывать — не увидела урны. Этот ее поступок так поразил милиционеров, что даже сам Павлиныч встал из-за перегородки и подошел пощупать бумажку.

— …Не колышет! Умысел был? — с этим бессильным воплем Ильюхин потащил Тюленя в отдельный кабинет. Он наконец догнал ситуацию: сзади Тюлень видел, как мадам, что-то свернув, засунула себе в фартук. Решил, что купюра, а посему «воткнул» не взглянув и убрал в свою мошну.