Свой — чужой

В кабинете Николенко сидел юрист с лицом в сизых пятнах и прораб, от которого пахло пивом. Николенко вырвала из рук Якушева материал по батареям, достигший толщины уголовного дела по убийству, и заявила, почти не разжимая губ:

— Как сообщили представители фирмы — двенадцать батарей были обнаружены. Поэтому я подписываю постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Вопрос исчерпан.

Якушев выслушал ее серьезно и склонил голову:

— Я обязан с вами согласиться, хотя некоторые… м-м… пятна в этой истории для меня так и остались темными.

Заместитель по розыску заржал. Николенко ни с того ни с сего тоже фыркнула. Прораб по-идиотски улыбался. Юрист церемонно встал и с каменным лицом начал прощаться:

— Разрешите откланяться. Мы вас больше никогда не побеспокоим.

Прораба он выводил из кабинета, бережно придерживая за локоток, как пострадавшего от теракта.

…Возвращаясь из прокуратуры, начальник Егора глянул на него с явной симпатией:

— Сбегай-ка в бомбоубежище на 1-й линии. Там кража со взломом.

— Понял, не дурак, дурак бы не понял, — козырнул Якушев и унесся беседовать с военным пенсионером, ветераном войск стратегического назначения Батюшковым, который за взломом бомбоубежища разглядел диверсию спецслужб, и не каких-то, а Североамериканских Соединенных Штатов, разумеется. Батюшков был полковником и, вообще, крепким дедом, но Егор сумел протаранить и его.

Этими двумя первыми достижениями Якушев заслужил уважение своих коллег и заработал прозвище Миротворец — за способности «решать миром» тягостно-конфликтные ситуации.

— Никогда не смотри на график дежурств, он пишется не для выпускников университета.

Егор внял рекомендации — не благодарил, но и не жаловался. Иногда ему казалось, что он переехал жить в шестнадцатое отделение… Вот только на личную жизнь у парня не хватало времени катастрофически, а гормоны играли и требовали своего.