Свой — чужой

Дверь открыл худой мужичок в спортивном костюме — именно мужичок. Но с лицом не пропитым, а живым и сметливым.

— Проходи, раздевайся! — пропустил он в прихожую Штукина. — Во-он моя комната, дверь открыта. Проходи, я мигом.

Штукин осторожно пошел к комнате, а Павел Игнатьевич бегом вернулся к общему телефону и договорил:

— Слышь, на таком кафеле хорошо шеи ломать! Ты клади, какой я тебе сказал!

Валерка зашел в просторную комнату и остановился у окна. Почти сразу же за ним вошел хозяин, поднял со стола холщовое полотенце — под ним оказались вафельный торт, чашки и чайник.

— Ко мне недавно оперскую молодежь направили. Неплохие ребята, но… как невесты в четырнадцать лет. Глаза как у удивленных лемуров. Все спрашивали, как я живу. Ну я им в шутку — все, мол, ништяк, вот только с «маслятами» проблема. Так один мне через неделю банку маринованных маслят подогнал, сказал, что мама консервировала.

Штукин вежливо улыбнулся, хотя ему показалось, что эту байку он уже где-то слышал.

— Сам-то не ссышь?

— Нет.

— А зачем тебе это надо?

— Значит, надо.

— Зачем, паря?

Штукин увидел, какие у Костина усталые глаза, и ответил тоже чуть устало:

— Интересно."

"— Э-эх… Что тебе посоветовать-то… Сейчас времена другие… Посоветую я тебе, как не надо делать: не думай постоянно, что ты красный диверсант. Все время ты будешь просто жить — мыть тарелки, ходить в туалет… Так что — если ты восторженный доброволец, то лучше сразу отгребай в сторону.

Костин внимательно вгляделся Валерке в лицо и продолжил:

— Короче, дело к ночи… Если все же решишься — поначалу просто вживайся и не думай, как тебе на связь с Центром выходить. Это — вопрос технический. Разберись, кто есть кто в их коллективе, не старайся выслуживаться — это заметят. Почувствуй их правила и старайся жить по ним.

— По крайней мере истерики не было.

— Это хорошо. Значит, и там не истерикуй. Станешь там своим, а как своим станешь — они тебя смогут заподозрить в чем угодно — в крысятничестве, но не во внедрении…

Они проговорили долго, часа три.