Свежий ветер (СИ)

- Чего ты от меня хочешь? – с надломом спросила она. – Чтобы я вывернулась наизнанку, показала тебе неродные части, предоставила возможность убедиться в отсутствии в них закладок? Так я уже сделала это!

И это была правда, холодная и жестокая правда. Шепард находилась на церберовском корабле, сбитая с толку, страдающая от паранойи, не знающая, насколько обширны изменения в ее теле и разуме. Даже после просмотра видеофайлов ее восстановления я не был уверен до конца: оперативник Лоусон не являлась главной фигурой, и кто знает, какие сверхсекретные модификации провели за ее спиной?"

"Глядя на Джену, я видел, как сильно она нуждается том, чтобы почувствовать себя в безопасности, обрести хоть какую-то уверенность.

Как сильно ей нужно услышать от кого-нибудь, что она поступает правильно, что у нее все получится.

- Я просто… - Я запнулся.

Мне хотелось взять ее за руку, показать, что забочусь о ней, но я знал, что подобный жест с моей стороны лишь усугубит ситуацию. Вот бы просто забыть о том, что я майор и что мне придется отвечать, если она окажется предательницей или безвольным рабом нейропрограммирования, и поцеловать ее, поддаться тому чувству, которое одолевало меня всякий раз, когда Джена оказывалась рядом.

Но в этом сошедшем с ума мире я мог быть твердо уверен лишь в одном – я солдат Альянса, буду им до конца, и лишь этот факт оставался моим ориентиром, лишь благодаря ему я знал, что делаю благое дело. Так чего же я хотел от нее?

– Мне просто нужно убедиться, что ты – та самая женщина, за которой я пошел на Айлос.

Потому что я готов на это снова. Я… я должен быть уверен.

При упоминании названия той планеты, в глазах Джены мелькнуло что-то очень похожее на муку. Она ничего не ответила, и я вдруг осознал, что впервые мы коснулись той ночи и того, что последовало за ней; того, во что вылилась минута слабости, и времени, проведенного нами вместе, которому только ее смерть сумела положить конец.

Пусть даже ее тело получило такие ужасные травмы, ее память, очевидно, не пострадала, и воспоминания до сих пор причиняли боль.

Я видел это в том, как она смотрела на меня, хотя любой другой на моем месте принял бы это выражение уязвимости и детской обиды за удивление тем фактом, что ее собеседник до сих пор продолжает говорить. Я ненавидел себя за то, что делал ей больно, за то, что не мог выразить словами своих чувств; за то, что снова вынужден был ранить ее только для того, чтобы удостовериться, что не угожу в ловушку.