Стоунхендж

По обе стороны росли толстые раскидистые деревья, а за дубовой оградой высились настоящие терема из толстых бревен — в два-три поверха, со светелками, голубятнями, трубами из красного кирпича, крышами из дубовой гонты.

В корчме воздух был горячий и влажный, наполнен ароматами кухни, растопленного масла, восточных пряностей, от которых печет во рту, а кровь начинает струиться быстрее, жарче.

За длинными столами из струганных досок ели и пили, начинали песни, тянулись к кувшинам, то ли промочить горло, то ли чтобы скрыть, что не знают слова.

Лавки были из толстых досок толщиной с руку, набитых на пни. Такую лавку не поднять над головой, сразу оценил Томас, да и стол не перевернешь одной рукой. Верх стола из половинок бревен, выструганных и повернутых кверху!

Гуляли как-то мрачно, словно задор выветрился в первые часы, а гуляки, похоже, тут и жили. Кто-то спал, уткнувшись лицом в объедки, рядом пили или боролись на руках, сцепив запястья и упершись локтями в стол.

Мест пустых было много, сели мирно, никого не сгоняли. Хозяин подошел сразу — не избалован, определил Томас, дела идут не ахти, дорожит каждый гостем.

— Нам просто поесть, — сказал Олег.

— И попить, — добавил Томас.

Хозяин перевел взор на Яру, но она смолчала. Хозяин поклонился. Томас понял, нехотя вытащил серебряную монетку, швырнул на стол.

— Поторопись.

Хозяин поклонился, исчез.

— Что за жизнь? Везде одно и то же. Хоть в Британии, хоть здесь, хоть в Сарацинии: будет кланяться все ниже и ниже, но с места не сдвинется. Неужто серебро так людей портит?

— А злато еще больше, — согласился калика. — Когда его нет.

Мальчишка принес три тарелки, блюдо с жареным гусем, что истекал в собственном соку. Поджаренная корочка одуряюще пахла. У Томаса во рту набежала слюна. Вокруг гуся лежали печеные яблоки. Калика разделывал гуся настолько неспешно, что Томас не вытерпел:

— Дай я! Его нужно, как сарацина, который глотает драгоценные камни, чтобы укрыть от нас, благородных воинов Христовых.

Мизерикордией быстро и ловко распорол гусю брюхо, отчекрыжил крылья, лапы. Внутри гусь был наполнен гречневой кашей, пропитавшейся соком, запахом, душистым и сочным, блестящими зернами. Из разрезов взвились струйки пара, а запах стал мощнее. Желудок Томаса взвыл и стал кидаться на ребра.