Старый тракт (сборник)

Нестеров обратил внимание на то, как она это сказала: слова ясные, точные и прямые, прямее некуда, а тон простой, доброжелательный и, более того, заинтересованный. «Деловой человек. Сразу хочет взять быка за рога. Видно, обучила нужда уберегаться от пустых слов», — переносясь мысленно от внешности Калинкиной к манере ее суждений, подумал Нестеров.

— Всего в бумаге не напишешь. Тем более при бумаге живой человек. Расскажет, что к чему, — сказал Нестеров, смягчая приговор, который вынесла Калинкина письму военкома.

"

"— Это вернее и надежнее. С этого и начнем. — Калинкина вдруг так весело рассмеялась, что от ее строгости и помина не осталось. Лицо ее стало еще восхитительнее, потому что и в огромных глазах, и на щеках, и на губах изящного рта появилась лукавинка, за которой угадывалось буйство, сила, удаль молодости, таившиеся в ее натуре. «Ой-ой!» — только и сказал себе Нестеров.

— У вас тут до войны жил учитель, заведующий школой, — проговорил Нестеров, дивясь про себя стремительной смене выражения лица Калинкиной.

Только что весело смеялась, напомнив ему озорную девчонку, и вот уже снова строга и недоступна. — Фамилия его была Перевалов Иван Алексеевич. Вы не скажете, остался кто-нибудь из его семьи?

— Остался.

— Кто же?

— Я осталась.

— А вы кто ему?

— Была жена. А после Сталинграда — вдова.

— Вон как!

— Да, вот так.

8

Солнце катилось по горизонту, превращая на мгновения воду в озере в литое золото, стекла в парнике — в пылающий костер, макушки кедров — в красно-медные купола соборов.

Заглянуло оно и сюда, в колхозную контору. Вот в распахнутое окно хлынул багряный свет, облил аккуратно прибранную в тугую прическу на затылке голову Калинкиной, ударил в глаза Нестерову, высветил все его ранние морщинки на круглом лице, нажитые на фронте, коснулся темно-русых волос с легкой сединкой на висках, пронзил, не пощадив перед ней, перед Калинкиной, и того несовершенства, которое было у левого уха, — осколком снаряда верхняя его кромка была вырвана, и краснота, образовавшаяся на раковине, никак не проходила.

Солнце скользнуло по железу председательского сейфа, по глянцевым рамкам портретов и, стремглав прыгнув к потолку, к пузатой висячей лампе, тихо, дрожа лучиками, загасло.

Через полчаса на деревню пополз из кедровника прохладный сумрак. Улица ожила. Прошло стадо со звоном боталов, со щелканьем Пастухова бича, с топотом копыт, с мычанием. Потянуло запахом парного молока, травы, навоза.